«Мы живы, фашист! – сказал он выстрелом. – Ползая за железом, ты меняешь позицию – в этом твое преимущество. Темнеет, не поймать на мушку твою голову. Не стало отца у бурятского парнишки, но этого ты, видать, не знаешь. Стреляй, только не возьмешь меня, а сам наверняка живешь последний день! Утром снова встретимся – поединок только начинается! Я не уйду. Отнесу убитого товарища и сразу же вернусь. Завтра вы опять услышите свист моих пуль, здесь же распрощается с жизнью не один фашист. Придешь!».
Стемнело. Номоконов выбрался из-под валуна, подхватил Санжиева за холодные руки и поволок к своей траншее. Не дотащил – положил в воронку на нейтральной полосе. Надо было быстрее добраться до блиндажа, сообщить о беде, посоветоваться с лейтенантом Репиным. Созревал план поединка с немецким снайпером.
– Не уйдешь, – успокаивал себя Номоконов.
Видно, меткому своему стрелку приказали немцы расправиться с русскими, взявшими на прицел участок важной дороги.
Сумерки помешали… Сейчас немец зарывается в землю, наверняка он выберет позицию среди груды камней, громоздящихся на обочине. Именно оттуда как на ладони видно поле, усеянное пнями и валунами. Надо взять с собой Поплутина, он поможет… Номоконов ляжет справа, поближе к дороге. Товарищ укроет его ветошью и залезет в старую ячейку. Обозлит, растревожит Мишка врагов, на себя отвлечет внимание немецкого снайпера. Вот тогда и выстрелит Номоконов в голову фашиста, который убил друга.
В полночь, усталый, глубоко опечаленный потерей, подходил Номоконов к блиндажу. Не спал лейтенант Репин, издалека услышал осторожные шаги снайпера, окликнул:
– Это вы, Данилыч? Ну, все хорошо? А я что-то беспокоился за вас сегодня.
– Худо дело, лейтенант! – подбежал Номоконов. – Пропал Та-гон, убили! Недалеко лежит, не дотащил… Давай человека, надо думать-решать. Можно прикончить завтра фашиста, отомстить…
– Вот беда, – сказал Репин. – А я ведь уезжаю… Совсем.
– Как? – опешил Номоконов.
– Учиться посылают, – сказал Репин. – Уже все сдал, в полночь будет машина. Приехал новый командир… Осталось проститься с вами.
– Неправда, лейтенант, – растерянно проговорил Номоконов. –А как я теперь? Шутишь, Иван Васильевич?
–Нет, Данилыч…
Тихо и тоскливо было в блиндаже. Никто не спал. Что-то говорили снайперы, копошились на нарах, курили. У столика сидела синеглазая женщина в белом полушубке и тоже курила. Это и был новый командир взвода. Как во сне поздоровался Номоконов, отошел в уголок, присел на краешек нар. Хотелось броситься на грудь командиру, годившемуся ему в сыновья, прижаться к нему, задержать. А лейтенант стоял возле женщины в белом полушубке и просил разрешения закончить начатое дело.
– Обстановка мне лучше известна. Так что давайте уж я последний раз распоряжусь.
– Не возражаю, – жестко сказала она.
Не раздеваясь, доложил Номоконов, как погиб Санжиев, стал
рассказывать свой план борьбы с немецким снайпером. И загорелись глаза человека, уже сдавшего дела, засуетился он, заволновался:
–Правильно задумано! Эх, я бы сам сбегал… Обязательно возьмите товарища. Кого? Поплутина? Верно. Собирайтесь, Михаил.
– Есть, товарищ лейтенант!
– Действуйте осторожно, – распоряжался Репин. – Под пристрелянный валун не лезьте, выройте рядом новую ячейку. Сейчас я позвоню артиллеристам.. Под шумок, на рассвете – огонь по дороге, по солдатам, по машинам! И тогда он появится, придет. Обязательно вызовут!
Лейтенант Репин решил проводить снайперов. Полез Номоконов под нары, нащупал свой вещевой мешок, закинул на плечо и вышел из блиндажа. Возле проволочного заграждения остановились трое, крепко обнялись.
– Берегите ее, – сказал Репин. – Уважайте, слушайтесь… Тяжелая судьба у вашего нового командира, не дай бог такую. На глазах у нее сына убили фашисты. С тех пор бьет их, разит. Не один захватчик погиб от руки этой женщины. Закаленная сталь – вижу. Школу снайперов закончила… Ничего, привыкнете. Нелегко и мне… Уезжаю, а сердце здесь остается.
– Куда, Иван Васильевич?
– Не знаю… – задумался Репин. – Буду беспокоиться о вас, привык…
– Понапрасну не горюй, – сказал Номоконов. – И за Мишу, и за меня… За всех, кто был с тобой. Теперь мы грамотные. Теперь, можно сказать, только и начинаю я настоящую войну. За заботу, смелость да за науку полюбили мы тебя. Для всех стал дорогим, я видел. День худой сегодня – тунда-ахэ16 теряю. Эх, лейтенант, лейтенант… Товарищ!
Вынул из мешка Номоконов какой-то предмет и сунул Репину в руки.
– Что такое?
– Поглядишь потом. Это, чтобы не забыл.
– Спасибо, Данилыч, –дрогнул голос Репина. – Ничего, встретимся! На письма отвечайте.
