— Понятно, — истолковываешь мое длительное молчание по-своему. Наклоняешься и поддеваешь с пола мою рубашку, накидывая ее мне на плечи. Я автоматически продеваю руки в рукава, так ничего и не ответив. Сам начинаешь застегивать пуговицы и совершенно спокойно произносишь: — Придется позвонить ему и отменить ваши планы.
Таким тоном, будто это единственно возможное решение. Как тогда в баре, когда мне пришлось ехать с тобой. И вот после этих слов меня взрывает. У меня не было планов на вечер, но я не люблю, когда мной командуют. Особенно ты. Слишком много власти надо мной.
— Не получится, — Боже, ну почему я такой дурак? Разве это не я целый месяц жил воспоминаниями о тебе и желанием опять быть рядом? Что за глупое мальчишество? Но тормоза отказали на спуске. В который раз. — Послушай, ты хотел меня, я хотел тебя, мы занимались сексом, но это не значит, что у меня нет своей жизни. Точно так же, как у тебя есть своя. И у меня другие планы на этот вечер.
Почти правдоподобно. Почти безразлично. Уже почти жалею об этих словах. Ты сосредоточено застегиваешь последнюю пуговицу и поднимаешь на меня глаза. А я впервые разрываюсь напополам. Если раньше мои противоречия сплетались в одно, то сейчас я отчетливо чувствую, что это два абсолютно разных желания и каждое пытается перетянуть одеяло на себя. Твой взгляд опять меняется и от абсолютной безапелляционной уверенности в нем не остается ни оттенка. Я ошарашено смотрю на тебя, потому что всего в долю секунды понимаю, что этот взгляд означает. Мою власть над тобой. Всего на миг я ее ощутил, но она тут же исчезает из твоих глаз. Несколько секунд молчим.
— Конечно, — спокойно. Чересчур спокойно. Чересчур пугающе спокойно. Наклоняешься и подбираешь свою одежду. Поднимаешься и чуть улыбаешься, но не так, как несколько минут назад. — Очень жаль. Хорошего вечера, огонек, — кладешь руку мне на шею, поглаживая большим пальцем возле уголка губ. — Играя с огнем, всегда существует опасность обжечься. Но разве не поэтому это настолько притягательно?
Убираешь руку и направляешься мимо меня в душ, пока я пытаюсь связать все происходящее в одну кучу, которая имела бы хоть какой-то смысл. Автоматически натягиваю оставшуюся одежду, пытаясь придать ей более-менее не блядский вид, после того, как она комкалась и кучей валялась на полу. Слава богу, хоть пуговицы все на месте. В ванной слышится звук шелестящей воды, и я несколько секунд стою в небольшом коридорчике, взявшись за дверную ручку. Затем решительно нажимаю ее и выхожу из твоего номера. Сбегаю по ступенькам в холл и захожу за стойку, пытаясь унять мелко дрожащие руки.
— Если ты не сам только что ремонтировал сливной бачок в семидесятом, тогда тебе лучше пойти и утопиться в нем. Я уже заахалась отвечать на их вопросы, когда мы пришлем мастера. Будто они с толчка вообще не слезают… Саш!
— Что? — рассеянно. Я слышал ее, но мозг успел только накопить слова, не вдумываясь в их смысл.
— Да, — хмыкает Ириша, — очевидно, ты получил только что хороших пиндюлей. Что там случилось в восемьдесят третьем?
— Ничего не случилось, — поспешно произношу, не зная, куда себя деть.
— А чего тогда хотели?
Меня. Хотели меня. И приехали ко мне.
— Ничего серьезного, уже все в порядке.
У кого? У меня? У тебя? Хочется пойти и впечататься лбом в стену. Я боюсь тебя. Потому что уже знаю, чем это все закончится. Тем же, чем и всегда. Щелчок пальцев. И я твой. Еще один и брошен один. Арсений был прав. Маниакально-депрессивный синдром на лицо. Ты не простуда, ты он и есть. Диагноз поставлен. С тобой нездорово повышенное настроение, ненормальное ускорение мыслительных процессов, возбуждение. Мания. Без тебя угнетенное состояние, безразличие к жизни, чувство тоски и безысходности. Депрессия. Эти две фазы постоянно чередуются с тобой и без тебя, а сейчас, спустя десять лет, у меня началось обострение. Ненавижу тебя!
— Пойду решу вопрос с бачком, — рассеянно произношу и вновь выхожу из-за стойки, отправляясь на поиски более-менее трезвого сантехника.
Мне почти повезло, и я нашел нечто, что еще было в состоянии отличить бачок от раковины и стояло на ногах. Одуван уже сто раз клялся поувольнять их к чертовой матери, но в летний сезон это смерти подобно и они оба до сих пор здесь, а вечер пятницы знаменуется традиционной попойкой. Иногда с электриком. В святой уверенности, что в пятницу ничто нигде не перегорит и не прорвет.
Настоятельно посоветовав не дышать, отвожу его в нужный номер и пятнадцать минут стою над душой, контролируя процесс. Наконец, сложнейшее задание выполнено и все сливается так, как нужно. Одной проблемой меньше. Еще раз извиняюсь за причиненные неудобства и опять спускаюсь в холл. Глаза натыкаются на стойку, и я замираю на последней ступеньке. Возле нее стоит зареванная София, а Ириша приобнимает ее за плечи и что-то говорит.
— Соня? — подхожу ближе. — Привет. Что случилось?
— Привет, Саня, можно я у тебя сегодня переночую? — опухшие глаза и красный нос.