Заградин не случайно начал свое выступление именно с этого. Он понял, что в Приозерье идет борьба тех же сил, что и в других районах, да и не только в районах. В партии было немало людей, которые понимали, что положение дел в деревне требует принятия немедленных и самых широких мер. Были такие люди и в районах, и в областях, и в центре. Они видели, что промедление здесь может привести страну к тяжелым последствиям. Но их усилия, мысли, стремления разбивались о каменную стену вымышленных представлений, равнодушия и непонимания.
Недооценка обстановки, приукрашивание действительного положения дел, оберегание старых, давно сложившихся и уже изживших себя норм, положений и законов, регламентирующих жизнь колхозной деревни, определяющих ее взаимоотношения с государством, — все это еще находило себе рьяных приверженцев, защитников и проповедников. Основа их упорства была проста: согласиться со всеми мерами, которые предлагались, — значит признать полную свою несостоятельность, признать, что их «руководство» селом вело колхозную деревню к развалу. Вот почему в любом звене, будь то район, край, область или Министерство сельского хозяйства или даже Госплан, — везде дела, касающиеся села и выходящие за рамки сложившихся «обкатанных» порядков, решались медленно, с трудом, в напряженной и упорной борьбе.
И когда с трибуны пленума райкома изливал свою злобу Корягин, когда из зала порой неслись едкие выкрики, когда на Курганова пошел в открытую Удачин, Павел Васильевич подумал: «Знаем. И песни знакомые, и певцы похожи один на другого. Фамилии разные, а слова и мотивы одни и в Москве, и в Ветлужске, и здесь, в Приозерске».
Павел Васильевич изредка поглядывал на Курганова: выдержит ли, не взорвется ли без нужды?
Но Курганов был спокоен. Он тоже давно понял и мотивы, и причины, побуждающие этих людей к наскокам на него. Драки он не боялся и был уверен в ее исходе. Досадовал на себя лишь за то, что до сих пор не смог до конца раскусить Удачина.
Заградин не любил говорить по бумажке. Это сковывало, лишало речь живых красок, юмора. Поэтому он, как правило, говорил по короткому конспекту. Правда, перед любым выступлением он прочитывал, просматривал, «пробегал» целый ворох материалов — отчетов, писем, статей, брошюр, а если удавалось — обязательно встречался с людьми. То же было и в Приозерске.
Павел Васильевич непринужденно стоял на трибуне, обращаясь то к президиуму, то к залу, говорил неторопливо, оживленно и заинтересованно беседуя с аудиторией.
В зале стояла тишина.
Участникам пленума еще никогда не говорили так прямо и откровенно о делах страны, никогда не спрашивали совета по таким важнейшим вопросам.
— У нас много отсталых, запущенных колхозов, урожаи сельскохозяйственных культур во многих районах недопустимо низкие, доходы колхозников порой не обеспечивают их прожиточного минимума. Зерна, картофеля, овощей, мясных и молочных продуктов стране не хватает. Огромные резервы, таящиеся в недрах нашего крупного социалистического сельскохозяйственного производства, мы используем плохо. Продуктивность сельского хозяйства, особенно животноводства, фуражно-кормовых культур, картофельного хозяйства, овощеводства, растет медленно.
…Заградин говорил еще более сорока минут, но напряжение в зале не спадало. Лишь слышалось тихое приглушенное дыхание людей да скрип карандашей и перьев по листкам блокнотов.
— Как видите, я вам рассказал все, что знаю сам. Да вы и по своему району можете судить — положение у нас тяжелое. Война-то нам дорого, очень дорого досталась. Да и непорядки в собственной избе немало вреда принесли.
Центральный Комитет партии сейчас глубочайшим образом изучает все эти вопросы. Осенью, видимо в сентябре — октябре, положение в сельском хозяйстве будет обсуждаться на специальном Пленуме Центрального Комитета.
Но успешное разрешение этих огромных задач будет зависеть от того, какого уровня развития достигнет каждое хозяйство, каждый колхоз и совхоз, насколько полно оно мобилизует свои возможности и резервы. Значит, товарищи, это зависит и от вас…
— А вопрос вам, товарищ Заградин, задать можно?
— Пожалуйста.
В рядах поднялся Степан Лепешкин из Дубков.
— У меня вопрос, товарищ Заградин, такой. Советовались мы вот тут с соседями. Конечно, может, что и не так мы понимаем, может, конечно, и промашка в мыслях вышла. Но все же неладно получается. Вот насчет картошки. Я думаю, не только у нас, а и у всех эта картошка сердце гложет. Разор от нее. Чистый разор. По миру пустит она нас.
— Что, что? Картошка — и вдруг разор? Непонятно, — удивился Заградин.
