В сущности, Озеров должен был бы знать все эти нехитрые приемы жуликов и их покровителей. Да, он слышал о подобном, и не раз, но ему предстояло не только обнаружить эти комбинации, а и доказать.
Новые знакомые скоро распрощались и ушли, а молодой парень подсел к Озерову.
— Ночевать-то где думаете?
— Да советовали у Фоминой остановиться, говорят, хозяйка гостеприимная.
— У тетки Настасьи? У «последних известий»? Правильно.
— Как вы сказали? У «последних известий»? Почему?
— Да у нас так зовут ее. Пошли. Провожу вас до дома.
Фомина встретила Озерова ворчливо, но добродушно. Это была крупная старуха с уверенным и спокойным выражением лица, с сухими узловатыми руками. Все — и ситцевое в горошек платье на ней, и дорожки на полу, и занавески на окнах, и скатерть на столе — все сияло чистотой и уютной опрятностью. Озеров, довольный, огляделся и еще раз стал извиняться за неожиданное и позднее вторжение.
— Да ладно уж, не извиняйся. Я привычная. Все начальство в моей горнице ночует, хоть и не любит этого наш председатель.
— Не любит? Почему же?
— Говорит, что в курс колхозных дел ввожу.
— А что же тут плохого? Ему же, Корягину, легче.
— Я тоже так думаю, а он не согласный. Чай пить будешь или уже пил?
— Пил, спасибо.
— Ну пил так пил. Хорошо. Тогда иди устраивайся на отдых.
Озеров хотел поподробнее поговорить с Фоминой, но видел, что из-за позднего времени хозяйка к разговору не расположена. Перемолвившись еще несколькими словами, он ушел в горницу и лег спать. «Утро вечера мудренее», — подумал Озеров и не ошибся. Утром разговор затеялся сам собой.
— Ну как дела, мамаша? — бодро спросил он, сидя за завтраком.
— Это ты про какие дела меня спрашиваешь?
— Ну, про колхозные, конечно.
— Колхозные наши дела известные.
— Это верно. По району вы в отстающих не числитесь. Но…
— Что же это вам не по нраву у нас?
— Скажу, Настасья Фоминична. Скажу. Вот я сохранность имущества, живности разной проверяю и удивляюсь. Все в полном порядке. А ведь знаем — дарили и продавали. Далеко, значит, концы спрятали.
Настасья Фоминична долго молчала, сосредоточенно вглядываясь в широкие, белесые от частого мытья половицы, словно ожидая увидеть сквозь них что-то важное. Потом заговорила:
— Когда этот декрет вышел, ну, чтобы, значит, все колхозам вернуть, мы очень обрадовались. В самом деле, подумай, до чего дошли? Нахлебников-то около колхоза будто тараканов развелось. Ну и, значит, этот декрет от партии — очень хороший декрет. Но ведь опять же правду говорит народная мудрость — дурная рука и золото в пустель превратить может. Оно, конечно, сейчас тише стало, куда тише. Того уже нет, чтобы мед, барашков да поросяток возами в район возили. Нет этого. Греха на душу брать не хочу, наговаривать не буду. Ну, а что отдали да продали, не вернуть, с воза упало — считай, пропало.
— Ну, а зачем отдавали, зачем решали? Вы же хозяева. Взяли бы да и проголосовали против.
— Проголосовали? А где проголосовать-то?
— Ну, на собрании.
— А у нас их года два как не было. Корягин-то наш хитрее хитрого. Прихожу я как-то к нему — сена мне надо было выписать для своей коровенки. Ну, пришла. Выписал. Все чинно, благородно. А потом спрашивает: «Бабуся, хочу я с тобой согласовать один вопросик. Прокурору нашему паршивенького поросеночка хотим снарядить. Иначе дело у промартели мы не высудим. Ты как, не супротив?» Я молчу, обдумываю, а он уже тараторит: «Ну, значит, согласная? Очень хорошо». Я и слова сказать не успела, он уж того, прощевай, говорит, Настасья Фоминична, заходи опять, когда понадобится… На днях правленцы все бегали по селу да подписи собирали. Ко мне тоже приходили. Подпиши, говорят, что дала свое согласие на продажу поросят, барашков, телок и другой животины. Только нет. Не на ту напали. Я-то, говорю, может, по глупости и была согласная, да вон центральная власть согласия не дает. А я, говорю, центральной-то власти слушаться привыкла. Как же, говорят, теперь быть? А так, говорю, как написано: пусть возвернут наше добро. Ну, потоптались они у меня в избе, потоптались да и ушли. Вечером встретились с Корягиным, он и говорит: «Ненадежный ты, Фоминична, элемент». — «Какая уж, — говорю, — есть».
И, заканчивая разговор, посоветовала Озерову:
— Ты, милок, к нашему комсомолу сходи, к Васятке Крылову. Ребята у нас шустрые. Они то и дело шпыняют председателя, чтобы, значит, вернуть все.
— Да, да. Я обязательно с ребятами повстречаюсь. С этого и день решил начать.
Комсомольцы обрадовались Озерову:
— Это хорошо, что вы у нас. Дела тут такие, что надо обязательно району вмешаться.
Ребята рассказали Николаю все, что их так волновало и тревожило…
Потом Озеров сходил в сельский Совет, потолковал с ветврачом, заглянул в школу. Позже пришел в правление. Он теперь довольно ясно представлял ту картину, которая крылась за аккуратно разграфленными страницами бухгалтерских книг. Требовалось лишь уточнить некоторые детали.
