Курганов долго сидел задумавшись. Сегодняшняя беседа с Озеровым и этот разговор вновь подняли в душе тревожное беспокойство. Хотя Курганов и отстоял Озерова перед товарищами из области, полной уверенности в своей правоте у него не было, как не было уверенности и в виновности редактора. Но если до сих пор он ждал выводов комиссии, то сейчас понял, что ждать больше нельзя.
— То, что зашли со своими сомнениями, хорошо. Но дело это не простое. Не забывайте, что кое-кто в области следит, как мы его решаем.
Несколько вечеров подряд Курганов читал объемистое дело, что принес ему Удачин, вызывал Озерова к себе, приглашал людей, что знали его ближе…
…Озеров вернулся домой поздно. Все тело ныло, словно после тяжкой, непривычной работы, в голове стоял шум. Николай, сняв пальто, кепку, медленно прошел в комнату, сел на стул у окна и стал смотреть на улицу. Мысли неслись стремительно, сменяя одна другую.
Что произошло? Как все будет дальше? И еще одна мысль неотступно жила с ним. Это мысль о Наде. Где она сейчас, что делает? Как отнесется к тому, что произошло с ним? Ему вдруг мучительно, до боли захотелось видеть жену, рассказать ей все, все, посоветоваться, проверить свои сомнения. Николай быстро подошел к телефону, заказал Москву. Линия в это время была не очень перегруженной, и скоро московская телефонистка уже вызывала его квартиру. Послышался далекий голос Нади. Но Николай узнал бы его из тысячи тысяч.
— Николай? Это ты? Очень хорошо, что позвонил. Рассказывай, рассказывай, как ты там живешь-можешь? Соскучился по мне или еще нет?
Озеров слушал эти торопливые возгласы жены, и у него вдруг опять, как было нередко в эти дни, появилась мысль бросить все к чертям, собрать свой нехитрый скарб и махнуть домой — в теплую, уютную квартиру на Чистых прудах. Николай представил себе, как бы обрадовалась Надя, увидел ее улыбку — ослепительную, радостную — и даже зажмурился. Но видение держалось недолго. Оно исчезло очень быстро, словно испугавшись нового вопроса Нади:
— Когда вернешься-то, муженек? А то смотри, не опоздай.
— Надя, у меня есть разговор к тебе. Понимаешь, дела складываются так, что из газеты, кажется, уходить придется. Вот хотел посоветоваться…
Надя тут же ответила:
— А чего тут советоваться? Кончай там все — и домой. Хочешь, я приеду за тобой?
— Да нет, спасибо. Уезжать мне пока нельзя.
— Ну, а что случилось-то? — настороженно спросила Надя.
Озеров рассказал ей о своих бедах все, ничего не утаив. Надя недолго помолчала, а потом с иронией заговорила:
— Значит, довоевался Аника-воин? Получил свое сполна? Будешь теперь знать, как не в свои сани садиться. Скажу по совести, я рада, что сбили твою спесь. Допрыгался. На село, видишь ли, он собрался. Колхозы поднимать. Сознательный больно. А я вот теперь еще посмотрю, брать тебя к себе обратно или не брать. Я еще подумаю. А что? Имею на это полное право.
Надя говорила еще долго, а Николай слушал, не перебивая ее ни одним словом.
— Ну что молчишь? Алло? Ты слышишь меня?
— Да. Слышу.
— Я говорю, ладно, приезжай, так и быть. Посмотрю что с тобой делать…
— Спасибо. Но из района я уезжать не собираюсь. Вот если бы ты ко мне приехала, было бы очень хорошо. — И, вздохнув, Николай добавил: — Мне было бы легче, Надя.
— Что? К тебе? Ты думаешь, что говоришь? Сам без работы сидишь и меня сорвать хочешь?
— Я думаю попроситься в колхоз. И если бы ты приехала…
Николай понимал, что эти слова могут окончательно поссорить его с Надей, что она эти слова примет за издевку, но не сказать их не мог. Она сейчас очень нужна была ему.
Надя даже задохнулась от гнева:
— До свиданья, Озеров.
Трубка сухо щелкнула, раздались частые гудки. Николай устало вздохнул, отошел от телефона и прилег на диван.
Бюро райкома нынче затянулось. Весь актив уезжал в колхозы, и вопросов накопилось много. Дело Озерова разбиралось в самом конце заседания.
Докладывал Удачин. Он, как и все, сегодня устал, но важность вопроса, напряженное внимание присутствующих требовали бодрого, уверенного тона.
— Прежде всего я должен сказать членам бюро, что заявления, поступающие в райком на Озерова, бывшего нашего редактора, в основном подтвердились.
Неясный шепот прошел по кабинету, то тут, то там послышался приглушенный говорок.
— Разрешите доложить подробно.
И Виктор Викторович начал обстоятельно рассказывать, сопоставлять факты, комментировать, подчеркивая наиболее характерные детали.
Главным пороком он считал стремление Озерова использовать газету для своих низменных, как он выразился, целей. По его докладу выходило, что многие выступления газеты предопределялись какими-то особыми интересами Озерова.
— Конечно, критиковать наши недостатки надо. Я бы даже сказал, что их надо критиковать беспощадно. Но шельмовать советских людей нельзя. Да, нельзя, товарищи. А здесь мы наблюдаем именно такие явления. И это, товарищи, не только позорит Озерова как коммуниста, но кладет тень и на всю нашу районную партийную организацию…
— Факты, факты давайте, — нетерпеливо крикнул кто-то.
