. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Колхоз «Рассвет» в деревне Дубки был не просто отсталый и слабый. В нем, как в зеркале, отражались многие беды, типичные для других артелей Приозерья, происходившие от косности, рутины, неверия в свои силы — всего того, что так бурно ненавидел Курганов.
Сколько усилий было положено, чтобы разъяснить рассветовцам, как важно укрупнение, особенно для них. Но Дубки стояли на своем — не хотим, не желаем. Наконец Курганов решил оставить их в покое, не докучать советами. Но тогда забеспокоились сами Дубки. Вот уже неделя, другая, месяц, а из района никто не едет. Что бы это значило?
Председатель «Рассвета» Степан Лепешкин взволновался не на шутку. По всему было видно, что объединение в районе заканчивалось, а к ним в Дубки никто ни ногой.
— Пожалуй, зря мы того… долгонько торговались…
Правленцы молча согласились.
— Действительно, пожалуй, зря куражились. Надо решаться. Нельзя жить на отшибе… Да и правильное это предложение, если разобраться как следует…
А Курганов, словно он находился тут, в этой небольшой комнатушке правления, и все видел, позвонил в правление именно в тот момент. Позвонил и стал выспрашивать Лепешкина, чем занимаются, как готовятся к весне. Степан отвечал не спеша, ничуть не выдавая своего настроения, но сам ждал главного вопроса. А Курганов все его не задавал. Тогда Лепешкин решил начать этот разговор сам. Ободренный взглядами правленцев, он спросил:
— Как с объединением, Михаил Сергеевич? Идут дела?
Курганов секунду помолчал, а потом ответил:
— Объединение закончили.
— Как закончили? А мы?
— Но вы же не хотите? — голос секретаря райкома, как показалось Лепешкину, набух смешинкой.
— То есть как? Мы хотели прикинуть, что и как, но чтобы категорически — этого не было…
— Ну вот и прикидывайте. Не возражаем. Мы тут даже подумали вот о чем — пусть останутся Дубки как есть, не будем их трогать. Как наглядный образец пережитого этапа в колхозной жизни.
— Значит, как экспонат в музее? Как отсталый элемент? Да? Спасибо, Михаил Сергеевич. Мы просим прислать уполномоченного. Народ Дубков требует представителя партии. Вы слышите меня, товарищ секретарь?
Курганов улыбнулся и озабоченно вздохнул:
— Ладно. Раз народ требует — деваться некуда.
В Дубки послали Толю Рощина. Едучи сюда, он, по совести говоря, трусил отчаянно. Шутка ли, в самый упорный, самый отсталый колхоз послали. Объединять. Курганов так и сказал: «Посылаем тебя, Анатолий, завершать дела по объединению. К самым упорным едешь…»
К поездке в Дубки Толя готовился целую ночь. Запасся самыми разнообразными данными. Составил конспект обстоятельного, исключительно убедительного доклада. Всю дорогу, пока трясся в санях до Дубков, тренировался, давал отпор разным несознательным элементам, приводил яркие доводы в пользу крупного хозяйства.
На собрании, когда Степан Лепешкин предоставил Толе слово, он внимательно поглядел на сидящих перед ним колхозников. Где-то он читал, что опытные ораторы отыскивали в аудитории наиболее сомневающихся и старались своим красноречием убедить прежде всего их. Так сделал и Толя. Он остановил свой взгляд на пожилом колхознике с перевязанной щекой. «Ох, этот особенно воинственно настроен», — подумал Толя и стал искать следующего своего противника. Им оказалась хмурая молодая колхозница с черными пушистыми бровями. Она по какому-то поводу так осадила своего соседа, что тот быстро замолчал, и даже чуток отодвинулся от нее. «Эта, конечно, тоже против», — подумал Толя и, сверля взглядом то одного, то другого предполагаемого оппонента, начал свой доклад.
Сначала он обрисовал общемировые проблемы, рассказал о происках американского империализма, обрисовал ход военных действий в Корее. Основательно досталось и Трумэну и генералу Макартуру. Толя без труда доказал, что этот так называемый деятель является попросту марионеткой в ловких руках Моргана и Рокфеллера. Говорил Толя увлеченно, взволнованно. У многих женщин, когда Толя читал строчки из обращения Конгресса сторонников мира, даже блеснули слезы.
Жители Дубков, идя сегодня на собрание, совсем не рассчитывали попасть на такую подробную лекцию о международных делах. А хороших лекций у них не было уже давно, и потому слушали Толю внимательно.
Посмотрев на часы, Толя ужаснулся: неужели он говорит уже час? Лепешкин, заметив его беспокойство, стал успокаивать:
— Ничего, ничего, шпарь дальше. Громи ее, мировую буржуазию. У нас это любят.
И хотя сказано было не без иронии, никто не засмеялся, а Толя продолжал доклад. Но теперь он уже следил за временем и скоро перешел на внутренние проблемы. К концу доклада добрался и до Дубков.
