Нади дома не оказалось. Соседи объяснили, что она в командировке. Как ни соскучился он по жене, как ни хотелось ему внести, наконец, полную ясность в их отношения, он почему-то обрадовался ее отсутствию. Чувствовал, что не хватило бы у него сил на такой разговор накануне визита к Ширяеву.
В партколлегии его принимал партследователь — подтянутый седовласый мужчина в полувоенной синей гимнастерке. Он усадил Озерова против себя, подвинул пачку «Казбека». Озеров поблагодарил.
— Что, не курите?
— Курил. Пришлось бросить. Сердце не в ладу с никотином.
— Тогда надо беречься. — И, помолчав, следователь значительно проговорил: — Товарищ Ширяев поручил мне разобраться с вашим делом. И доложить лично… Расскажите все самым подробным образом.
— А о чем? Что я должен рассказать?
— Ну как это о чем? Все ваше дело. За что вас обсуждали на бюро райкома? За что сняли с газеты? И так далее…
Озеров посмотрел на своего собеседника. Тот сидел, положив руки на подлокотники кресла, глаза сквозь прищур глядели холодно, неприязненно, колюче. Белое, пухловатое лицо было сумрачно-непроницаемым. Почему-то создавалось впечатление, что он копировал кого-то, — и эту манеру сидеть, и цедить слова, и класть руки на подлокотники.
Беседа продолжалась долго, часа четыре. Потом их позвали к Ширяеву.
В приемной Озеров встретился с Кургановым. Михаил Сергеевич приветливо поздоровался с ним, крепко пожал обе руки, пытливо поглядел в глаза. Николай почувствовал в этом подчеркнуто-внимательном отношении секретаря райкома надвигающуюся беду, но, стараясь говорить спокойно, спросил:
— Михаил Сергеевич, что случилось? Я же думал, все закончилось. А тут опять — Алешино, Пухов, Звонов. И вызов-то к самому Ширяеву.
Курганов вздохнул.
— Кому-то понадобилось вернуться ко всему этому. Но ты не робей, держись.
Кабинет Ширяева был большой, светлый, отделанный голубоватым линкрустом с дубовыми раскладками. За массивным полированным столом с зеленым сукном сидел хозяин кабинета. Озеров десятки раз видел его фотографию в газетах, но никогда не думал, что он такой невзрачный, с желтовато-бледным, бугристым лицом.
По обеим сторонам стола сидело еще четыре-пять человек. Все они молчали, сосредоточенно изучая какие-то бумаги, лежавшие перед ними.
Ширяев снял очки в тонкой металлической оправе (такие очки раньше носили сельские учителя) и дребезжащим тенорком проговорил:
— Докладывай, милок.
Из-за стола поднялся партследователь, что беседовал с Озеровым, и, раскрыв пухлую папку, начал говорить.
Озеров был уже не молодым человеком, в жизни он кое-что видел. Работа газетчика не раз сталкивала его с неожиданными фактами, событиями и людьми. Немалую школу он прошел и за этот год в Приозерье и Березовке.
И все же, когда слушал, как о нем докладывали Ширяеву, — растерялся. Удивительно, как по-разному можно расценивать одни и те же факты, какое различное толкование могут придать люди, одним и тем же обстоятельствам.
Была слабой, не острой газета? Да, Озерова критиковали за это. Но здесь звучали другие слова. Озеров, оказывается, уводил газету от нужных тем, снижал ее боеспособность, мешал мобилизации масс… Поездка в Алешино? Да, был опрометчивый поступок в чайной, когда Николай купил для своих собеседников по рюмке водки. Но, оказывается, это были методы «желтой прессы», разложение и скатывание по наклонной плоскости. Семейная неувязка? Какая же неувязка, если Озеров просто-напросто ловелас, бросил жену в Москве, а сам вьется вокруг молодых агрономш и колхозниц…
Озеров несколько раз вставал, хотел вмешаться в этот поток обидных и злых слов, но Ширяев каждый раз сдерживал его.
— Сиди, сиди, милок, объяснишь потом.
Но главное докладывающий оставил напоследок. Оказывается, у Озерова гнилое нутро, и даже с антисоветским душком. Разве не об этом свидетельствует заявление Пухова?
— Но сам-то Пухов исключен из партии, — не выдержав, проговорил Озеров.
Докладчик невозмутимо ответил:
— Знаем. Но это ничуть не умаляет вашей вины. Наоборот. Свои сомнения по поводу колхозного строя вы ему высказали? Высказали. Это факт и это главное. Ну, а по поводу связей Озерова с неким Звоновым, которым занимаются сейчас соответствующие органы, докладывать не буду, псе материалы, товарищ Ширяев, у вас.
— Да, да. Мы это знаем, — проскрипел Ширяев.
Устремив на Озерова белесоватые старческие глаза, он бросил ему:
— Ну, милок, рассказывай, все рассказывай…
— Что рассказывать, товарищ Ширяев? О чем?
— Как это о чем? По существу.
— А по существу ничего не было.
Ширяев поднял голову, глаза его вспыхнули гневом:
— Было — не было, а рассказывай. И не забывай, где находишься…
Через полчаса Николай вышел, а Курганова оставили. Постукивая сухими, желтоватыми костяшками пальцев по пряжке широкого армейского ремня, Ширяев долго сверлил Михаила Сергеевича подозрительным взглядом.
— Ну, а что скажет секретарь райкома? Как же вы могли его в партии оставить?
— Я считаю, что мы решили вопрос правильно. Озеров хороший, честный коммунист.
