Веретенников был с ним согласен. До сих пор он знал жизнь крестьянскую и не представлял её иначе, как со своим домом, со своей усадьбой и хозяйством. А тут всё было по-другому. Раньше в деревне бытовала легенда, что рабочим людям в городах живётся несравненно легче, чем крестьянину. "Крестьянин от зари до зари на поле. А рабочему что? Пришёл с работы, переоделся, тросточку в руки — и гуляй!" Неизвестно, откуда появилась эта легенда, но Веретенников о ней знал и с тем большим вниманием присматривался к незнакомой ему жизни. "Может быть, в больших городах-то и верно так, а здесь… Какие это рабочие? Деревня", — думал он. И в самом деле многое тут было на деревенский лад. Люди, их одежда, разговоры — всё это не очень далеко ушло от деревни.
Койки у сибиряков в общежитии оказались не вместе, а врозь. Егору пришлось стать соседом высокого жилистого лесоруба Клима Попова. У Клима было сухое, в глубоких складках лицо, пытливые, умные глаза. Иногда ежедневно, а иногда через день рано утром, до работы, Клим вынимал из своего сундучка под кроватью маленькое зеркальце и безопасную бритву. В течение пятнадцати минут Попов брился, а Веретенников либо пил в это время чай, либо они о чём-нибудь между собою разговаривали. Клим постоянно был чисто выбрит, простая лесорубческая тужурка сидела на нём ловко и красиво. На вид ему можно было дать лет тридцать. Егор уже в первый день вытащил из своего дорожного мешка положенную Аннушкой и привезённую из дому снедь и предложил за чаем своему новому знакомому. Клим не стал отказываться или важничать. Он просто взял у Егора кусок домашнего калача и начал есть, прихлёбывая чаи из кружки.
— Дома жена пекла, — сказал Егор и поделился с ним своими первыми наблюдениями относительно здешней жизни.
— Это правда, что народ в леспромхозе больше деревенский, — сказал Клим. — Да я сам из деревни. С Урала. Служил тут на границе, ну и остался. Оженился. Тут много наших уральцев…
У Клима в лесорубческом посёлке на Партизанском ключе была своя изба. Сам он работал лесорубом, сюда же приехал на сплав. Веретенников, слушая его, думал: верно люди говорили ещё в Сибири, что на Дальний Восток много всякого народу сходится. Они вот приехали из Сибири, а Клим с Урала. На одной станции Егор видел черноусых, горбоносых людей с тёмными сверкающими глазами… Черкесы, кавказцы. Вспомнился ему и иманский кореец, куривший ганзу. "Экая перебуторка народу-то тут!" — удивился Егор.
Но это были всего лишь внешние впечатления. А глубоко внутри, в душе, у Егора было очень неспокойно. Его разбирало сомнение, правильно ли он сделал, что завербовался на год в леспромхоз. "Что сейчас в деревне?" — думал он. Все его мысли были в Крутихе.
В бараке сибиряки хотя и спали на разных койках, по на лесобирже работали как бы в одной бригаде. Подобно Егору, Тереха, Никита и Влас быстро освоились и стали тут своими среди довольно пёстрого населения барака. Над Власом уже посмеивались, а он только улыбался в ответ на шутки. Тереха развязывал свой мешок, доставал огромную, мало не с колесо, зачерствевшую ковригу хлеба и, отрезав от неё ломоть, толкал ковригу снова в мешок и запрятывал под матрац, в изголовье.
— Ховай подале, бо народ туточки дюже поганый, — советовал Терехе его сосед по койке, молодой украинец.
Когда же Тереха отвёртывался, парень смеялся одними своими хитрущими глазами и говорил, покачивая головой:
— От же куркульска душа. Дывысь!
Тереха, не понимая, что означает слово "куркуль", благодушно отзывался:
— А чего ж? Спрятать, оно не мешает. Говорится: подале положишь, поближе возьмёшь…
Увереннее всех чувствовал себя здесь Никита Шестов. Он балагурил, и шутки его и громкий смех разносились по общежитию. Никита уже успел со всеми перезнакомиться, а со многими был запанибрата.
"Ну боек Никитка", — думал о нём Егор.
Тереха ворчал, недовольный тем, что спецодежду им пообещали выдать только на лесоучастке.
— Рви тут своё, — гудел он.
Тереха работал в полушубке, Егор поверх тужурки надевал дождевик, Влас ворочался в бывшей кармановской шубе. А Никита всё же достал себе где-то лесорубческий ватник. По внешности он теперь ничем не отличался от постоянных рабочих лесобиржи. Эта способность вполне сливаться с той средой, куда он попадал, была, по-видимому, в высшей степени присуща Никите.
От железнодорожного полотна, где шла погрузка леса, ясно обозначалось в жёлтых берегах устье Имана. А за Уссури сливались с горизонтом синие каёмки далёких гор. В стороне, еле видное в кустах, блестело на солнце куском цинковой крыши здание пограничной заставы. Раза два на бирже между рабочими Егор заметил пограничников. Это были молодые краснощёкие парни в шинелях, с тем здоровым и крепким видом, какой лучше всяких слов говорит о спокойной силе. Егор спросил: почему на лесобирже оказались бойцы? Клим Попов ответил ему, что граница в этом месте подходит к самому городу, и сплавщики на устье Имана находятся рядом с пограничниками; бойцы в самом прямом смысле охраняют тут труд мирных людей.
— Вот те горы-то уже маньчжурские, — показывал Клим. — А там застава…