Егор смотрел в сторону Маньчжурии, и ему почему-то казалось странным, что там всё так же, как и здесь: и берег, и река, и сопки. Неужели вон та сопка в чужой земле? Там какие-то другие люди живут, о которых Егор ничего не знает, но он уже слыхал, что оттуда всё время грозят войной, и он смотрел на маньчжурский берег с неприязнью.
Сойдясь, сибиряки делились впечатлениями.
— Смотри-ка ты, — говорил Тереха. — Солдаты нас стерегут.
— Будет болтать-то, — оборвал его Никита.
Егор передавал слышанное от Клима Попова.
— В письмах-то, будете писать, не поминайте про границу, а то наши бабы испугаются, — говорил он.
— Эх, если бы узнали, вот бы взвились! — воскликнул Никита. — А верно, где и в каких опасных местах мужику бывать не доведётся, а баба ничего не знает, — рассуждал он.
Наконец настала им пора отправляться в тайгу.
У дороги стояла берёзка с чёрным стволом. Она распустила клейкие листочки, но каждая ветка ещё была видна, и эта прозрачность придавала берёзке особую прелесть. Весна словно только прикоснулась к ней, и вот уже по чернопегому стволу стали подниматься могучие соки.
Егор Веретенников в первый раз в своей жизни видел чёрную берёзку. Шумел кустарник. Высокие тополя в стороне от дороги шли один за другим цепочкой, как солдаты. Долина прорезывалась невысокими холмами. Дальше холмы повышались. И уж совсем далеко поднимались высоко к небу синие горы. Чем ближе к горам, тем суровее вокруг делалась природа. Не смягчённые никакими красками, чёрные леса частым неровным гребнем рисовались на вершинах гор. На высоких гольцах сверкал снег; снег лежал и на северных склонах. Чем ближе к горам, тем местность делалась угрюмее, меньше попадалось открытых весёлых полян, чаще высокие жёлтые травы и кочкарники отмечали собою заболоченные места — мари с одинокими елями, поднимавшими к небу искривлённые сучья. Но это было уже на второй день пути, а в первый день сибиряки близко к сердцу принимали всё, что видели вокруг.
Пока они находились в городе, работали на лесобирже, пока начинался и заканчивался первый сплав, природа делала своё дело. И теперь достаточно было им выйти за крайние домики городка по просёлочной дороге, вьющейся среди полей и холмов Имано-Вакской долины, чтобы они со всей силой почувствовали её могучее весеннее пробуждение.
Природа звала к себе человека. И не потому ли в каждом из них тотчас же проснулся и заговорил земледелец?
Из городка они вышли ранним утром конца апреля. Спутниками сибиряков были Демьян Лопатин и Клим Попов. Демьян последнее время работал, как и сибиряки, на лесобирже. Сейчас, развязавшись наконец с вербовкой, Лопатин возвращался в леспромхоз. Демьян ехал на телеге; её тащила рыжая кобылёнка. На телеге Лопатин вёз стальные тросы для тракторной трелёвки. Все остальные шли за телегой пешком.
Весенняя дорога уже совсем подсохла; путники подвигались ходко, изредка переговариваясь. Но примечательно: какие бы разговоры они ни начинали, всё сводилось к земле, к пахоте, к севу. Даже Демьян Лопатин и Клим Попов, люди, давно отвыкшие от земледельческого труда, поддерживали это настроение, что же говорить о крутихинцах! Среди них только Влас помалкивал: по своему ли постоянному благодушию или потому, что достаточно он перевернул чужой земли за свою батрацкую жизнь и не видел в этом ничего особо интересного.
Раза два дорога подходила к реке — стремительной и вспененной. Клим Попов сказал, что река эта — Вак; как видно, ему всё тут было давно известно.
— Какие-то названья всё чудные — Вак, Иман, — проговорил Тереха. — А у нас — Каменка, Крутиха…
— Да, дикие тут места, — вдруг недовольно сказал Егор и замолчал.
Ещё сегодня, собираясь в эту дорогу, он думал: "А ведь и сейчас не поздно вернуться в Крутиху!" С этой мыслью он вышел и был ей теперь не рад. На лесобирже, в бараке, среди людей, занятый работой, он мало оставался наедине с самим собою. А тут была дорога, и на ходу думы лезли в голову одна за другой. Ну зачем и куда он идёт, забирается всё дальше и дальше? Сейчас, казалось ему, не только Крутиха далеко позади, но и в Иман из тайги попасть будет не так-то просто. А главнее — вместо привычного, знакомого с детства, будет он теперь заниматься непривычным, незнакомым.
Можно, конечно, закрыв глаза, представить себя под этим тёплым весенним солнцем в родной степи. Фырканье лошади, скрип тележных колёс, говор: мужики едут на пашню, и ты с ними едешь… А откроешь глаза — и опять ты сам с собой, идёшь в неизвестную дорогу, Веретенников сердито хмурился, слушая, как Никита говорил Климу Попову:
— В наших краях, верно, нет такого лесу, а здесь вон его сколько.
— А говорят, что в Сибири тайга, охотники белку в глаз бьют, — сказал Попов.