Трухину и Соколову снова пришлось изъездить на конях все окрестности. Всё же они решили, что крайним пунктом будущей узкоколейки станет Красный утёс — так назывался самый дальний в тайге новый лесоучасток. Там сейчас заканчивается постройка бараков. Часть рабочих оттуда можно поставить на просеку, по которой в будущем протянутся рельсы узкоколейки. Просеку тоже следует вести с двух концов — от Красного утёса к Штурмовому участку и со стороны Штурмового участка к Красному утёсу…
Пока шли все эти хлопоты, Трухину нечего было и думать ни о какой охоте. А между тем подсознательно в нём всё время жило чудесное ожидание того, что вот в один прекрасный день он покончит со всеми делами и скажет Гудкову, что готов поступить в его распоряжение. Старый уссуриец хорошо знал здесь охотничьи угодья на много десятков километров вокруг. Трухин на его опыт мог вполне положиться. Но не это его волновало. Он вдруг почувствовал, что словно возвращается к чему-то милому, давно забытому, и это заставляло сильно биться его сердце.
Трухин любил охоту. Давным-давно, ещё в деревне, сын учителя бегал с дробовиком по озёрам — за утками. Потом он охотился и на коз, и на кабанов. На всю жизнь осталось у него воспоминание о том, как ещё в юности был он один раз "на сидьбе", — так называют забайкальцы засаду, где скрадывается зверь. Сидьба — низенький завал из старых деревьев, чтобы за ним не видно было охотника. А невдалеке от сидьбы — "соль". Это либо естественный солончак, либо нарочно просоленная земля, на которую приходят козули. Трухин запомнил, как лежал он на сидьбе, как его жалили комары. Но вот на "соль" подошла коза; он скорее угадал её, чем увидел, и выстрелил. Гулкое эхо разнеслось по ночному лесу.
Вблизи закричал гуран — самец косули.
Кажется, что крик этого гурана до сих пор у него в ушах. Сейчас Трухин с удовольствием оглядывал избушку. Здесь, в иманской тайге, такие тайные охотничьи домишки не редкость. Делаются они скрытно, не каждый найдёт, а только опытный охотник, по особым приметам. Зайдёт в неё зверолов — и найдёт ночлег, дрова, спички, соль.
Переночует, отдохнёт, освежует добычу, а уходя, обязательно нарубит сухих дров взамен истраченных, оставит соли и спичек, а то и сухарей положит. Таков неписаный таёжный закон.
Трухин снял с себя ружьё, заплечный мешок, разулся, вылил из сапог воду. Гудков ворча присел у печки на корточки.
— Авдей Пахомыч, чья это избушка?
— Богова, — ответил с усмешкой уссуриец и тут же проворчал, — а ночёвка была чёртова!
— Да, мы словно кого-то спугнули… Кто-то был, печка тёплая.
— Вот именно "кто-то", а не охотник. Свинья свиньёй. Дрова пожёг. Запасу не сделал…
Трухин уже совсем расположился на нарах, забравшись на сухой и словно хранивший ещё чьё-то тепло мох, а Гудков всё ещё ворчал себе под нос, пытаясь разжечь сырые сучки, набранные вокруг потаенки. Кто ж это был? Не таёжник, а шерамыжник. Сразу видать по повадке — не стоящий человек. Кулак беглый… Либо бандит какой.
Гудков был сильно раздражён. Мокрые прутья, политые ливнем, не разгорались.
— Пусть тебе трижды хуже будет, на этом самом месте… Придёшь ещё раз, подлец. Бес тебя попутает, — сыпал он проклятия, уверенный, что судьба накажет нарушившего таёжный закон.
Когда Авдей Пахомович года три тому назад открыл в тайге эту заброшенную избушку, она казалась ему хорошо и надёжно упрятанной от посторонних взоров. И далеко было до неё от Партизанского ключа. А сейчас лесоразработки подошли к ней совсем близко. За Партизанским ключом в глубине тайги образовались новые лесоучастки — Штурмовой и у Красного утёса. От Красного утёса — высокой, источенной ветрами скалы — досюда не больше двух-трёх километров. На лесоучасток будут прибывать новые люди, они уж непременно найдут эту избушку, как нашли неизвестные…
— Не будет нам нынче удачи на охоте, — мрачно проговорил Гудков.
— Это почему же? — повернулся к нему Трухин.
Гудков ничего не стал объяснять, а только махнул рукой. Трухин засмеялся.
— Опять какие-нибудь старинные приметы?
— Вот она, примета… Баба здесь была! — Уссуриец поднял с пола женскую гребёнку и, словно обжегшись, бросил её в печь. Целлулоид ярко вспыхнул, и дрова наконец разгорелись…
Наутро ещё было темно, когда они покинули избушку. Впереди шёл уссуриец. Трухин поспешал за ним. Ему было приятно, что снова, как и в прежние годы, он идёт на охоту. В Имане он этого удовольствия был лишён. И очень хорошо, что он здесь, что его большая семья тоже с ним, среди природы. Он вспомнил всех своих ребятишек; они провожали его на охоту гурьбой. Вот будет у них радости, когда он вернётся…
Трухин прибавил шагу. Силуэт впереди идущего Гудкова стал обозначаться яснее. Начинался рассвет…