Постепенно Вилли уменьшил предосторожности, с которыми он заходил в квартиру Джанет. Вместо того чтобы пользоваться маленькой лестницей, ведущей к боковой двери, он часто предпочитал спуститься в лифте и, выходя, пересекал главный вестибюль. Коридорные, швейцары и портье — все его знали, хотя, когда он проходил, они были достаточно благоразумны, и обращались к нему "сэр", а не "м-р Сейерман". Он всегда щедро давал им на чай. Этим вечером, когда он целеустремленно шагал через мрачноватый вестибюль, через заросли поникших комнатных растений, слушая хор "добрый вечер, сэр", он почувствовал (это часто бывало после свидания с Джанет), что с ним не случится ничего дурного. Он уловил свое отражение в зеркале. "У меня смешная походка, в общей сложности, я кусок забавно выглядящего персонажа", — думал он, но ни на одном лице не было усмешки, когда он проходил. Почтительные поклоны, слегка завистливые, в их глазах угадывалось знание — но ни одной усмешки. Серый автомобиль "Федора" лихо развернулся, его светлый, цвета верблюжьей шерсти плащ свободно болтался на плечах, во рту торчала сигара, он чувствовал себя удовлетворенно-беспутным. "Я действительно пользуюсь немного дурной славой, — думал он с удовлетворением. — Пока еще я имею на это право. Я заслужил это. Я тяжко работал, я создал империю. Я имею право на маленькое наслаждение. Это справедливо. Я молод, а что у меня есть? Сара и иногда проститутка. Теперь я могу сделать выбор. Я не такой молокосос, чтобы думать, что они уважают меня за мои прекрасные голубые глаза, они просто платят мне уважением. Даже если они ненавидят меня, они относятся ко мне с уважением. Я — человек, который кое-что из себя сделал". Когда он брал такси и ждал его, он думал о Джанет. Он ненавидел, если приходилось ей уступать. Джанет доставляла ему больше удовольствия, чем любая из женщин, с которыми он имел дело время от времени. Может, он на ней женится. Она не чванится, с ней легко и она не такая взыскательная, как были некоторые из них. С ней не было никаких неприятностей. Все женщины в основе своей — шлюхи, кроме тех, кто похож на Сару, которая вовсе не была хороша, так что он может прекрасно жениться на одной из тех, кто хороша. По крайней мере, если он женится на ней, ей непростительно будет иметь других мужчин, что, как он подозревал, у нее случается. Он не мог смириться с мыслью, что она проделывает такие вещи с другими мужчинами. Это настолько сводило его с ума, что он предпочитал вовсе не думать об этом. Такси уже подъезжало. Чувствуя необычную щедрость, он давал швейцару парочку "гаван" и долларовую бумажку. Всю дорогу домой у него на лице была веселая, самодовольная ухмылка. Она слетела с его лица в тот миг, когда он вошел в свой собственный дом.
Еще не было одиннадцати, но в доме было темно. Это привело его в ярость. Что пытается выиграть Сара, экономя на освещении? Он вручил свой плащ дворецкому в мраморном холле и заорал:
— Сара! Сара! Вы снова экономите на освещении?! Что происходит в этом доме? Почему я должен возвращаться в темный дом? Сара! Где вы?
Дворецкому он сказал:
— Идите, зажгите везде свет. Каждую лампу. И запомните на будущее, я не желаю, чтобы хоть одна лампа была выключена без моего разрешения.
Затем, адресуясь к мраморной пустоте:
— Может, кто-то хочет создать впечатление, что здесь больше никто не живет? Я богатый человек, я могу оплатить счет за электричество! Вы слышите это, Сара? Где, черт возьми, вы находитесь, женщина?! Я хочу видеть этот дом освещенным, когда я прихожу домой! Я не хочу приходить домой, как в могилу!
Так как были включены три французские люстры из горного хрусталя, испускавшие бриллиантовое пламя, не было видно, как Сара, шаркая ногами, спускалась по лестнице, одетая в ужасный халат и ночную рубашку, от которых он сотни раз приказывал ей избавиться. Сара зевала.
— Я отдыхала, Вилли, — сказала она тихо тонким, казавшимся жалким голосом, терявшимся в большом пространстве дома.
— Что? Что вы сказали?
— Я сказала, что я отдыхала.
— Ох!
— Вы поели?
— Да. Слушайте, сколько раз я вам должен говорить, чтобы вы избавились от этого шмутья, которое вы носите? Можно подумать, что вы замужем за нищим!
— Он удобный, Вилли.
— Удобный! Это позор! Моя жена носит такую тряпку, такое шмутье! Сара, вы выглядите ужасно.
— Я знаю, Вилли. Мне было нехорошо.
— Вам всегда нехорошо. Что с вами? Разве я не приглашал к вам лучших специалистов? Никто из них не мог ничего у вас найти.
— Я себя нехорошо чувствую.
— Знаете, Сара, иногда вы так меня злите, что я могу… Я могу…
— Я знаю, Вилли, я знаю, простите. Вилли, неужели мы должны спорить на весь дом?
— Чего вы из-за этого нервничаете? Слуги? Я плачу им и не собираюсь из-за них понижать голос. Это мой дом, и если мне нравится кричать, я буду кричать.
— Да, Вилли.
— Вы можете сделать мне одолжение, Сара? Вы сожжете этот халат, и эту ночную рубашку, и эти шлепанцы и купите себе новые? Или, клянусь, я это сделаю сам. Я сорву их с вашего тощего тела прямо перед всеми слугами! И я сожгу их сам! Я ясно выразился? До вас дошло, что я сказал?
