– Одну минуту, Николай Васильевич, сейчас в кабинет за рабочим блокнотом сбегаю – и к вам, – бодро откликнулся Борисов, ещё не веря, что всё так удачно складывается.
Он быстро зашёл в свой кабинет, сунул «лимонку» в карман пиджака, от чего тот сразу перекосился, зачем-то тщательно расчесал коротко стриженные и торчащие в разные стороны волосы перед стеклянной дверцей книжного шкафа и направился к Царедворцеву.
«Вспорхнёшь ты у меня, дружок, как этот голубок, – окна главного редактора выходили как раз на стену соседнего дома с граффити, на котором первый космонавт планеты, улыбчивый, как Коля Царедворцев в молодости, выпускал с ладони в голубое небо белого голубя. – И я наконец исполню детскую мечту – космонавтом стану…» – с этой мыслью Борисов и отворил дверь в кабинет Царедворцева.
– Ну, что ты, Бор, на меня таращишься, как на врага народа? – спросил Царедворцев, едва Борисов переступил порог. – Обиделся, что я тебе дорогу перешёл? Говорят, ты на это место метил…
Борисова всегда удивляло – почему все начальники становятся похожи друг на друга.
Глядя на Царедворцева, он как будто увидел перед собой Жуковского: такое же отёчное лицо, синева под глазами, пузо отвисшее…
«Тоже мне – герой-любовник!..» – Борисову на мгновение даже стало жаль бывшего одноклассника, но он отогнал от себя жалость и, стиснув гранату в кармане, спросил о главном:
– Чего тебе надо от моей жены?
Царедворцев вытаращился на него недоумённо:
– Мне – ничего. Это ей надо было…
Борисов скрежетнул зубами:
– Что ей надо?..
– Просила меня устроить ей приём у нашего светоча по онкологии, Демидова Сергея Михайловича… К нему очередь на полгода вперёд расписана… А я с ним рядом два срока в Заксобрании просидел…
– Зачем это ей?
– А ты разве не знаешь? Анализы у твоей супруги были очень подозрительные… Потребовалось срочно пройти углублённое обследование, получить консультацию, так сказать, на высшем уровне…
Борисова пробил холодный пот:
– И что – была она у Демидова?
– Была. Он её направил на обследование… И, слава богу, ничего не подтвердилось! Инга твоя мне вчера отзвонилась, благодарила… – Царедворцев недоверчиво посмотрел на Борисова. – А ты что, действительно ничего не знал?
«Так вот что она праздновала вчера…» – Борисова кинуло в жар.
– А я ведь, грешным делом, подумал, что у тебя с ней… – выдавил он из себя.
Царедворцев развёл руками:
– Ну, ты даёшь, Бор! Забыл, что ли, принцип, что жена друга – это святое…
– Мы разве ещё друзья?
Царедворцев укоризненно покачал головой:
– Разве нет? – спросил он и добавил вдруг проникновенно, чего Борисов от него никак не ожидал: – Старые мы уже с тобой, Витя… Всё, что промеж нас было, и хорошего, и плохого, – это наше и никуда от нас не денется…
– А я взорвать тебя хотел… – Борисов вынул из кармана «лимонку».
– Дурак ты, Бор, и не лечишься… Но за это тебя и люблю! – сказал Царедворцев, и в лице его промелькнуло что-то от того мальчишки, который полвека назад ворвался в школьный класс и не дал шпане поколотить новичка.
– Поздно мне уже лечиться… – Борисов засунул «лимонку» в карман и вышел из кабинета главреда с чувством узника, внезапно выпущенного из застенка. Вроде бы радоваться надо, ведь ты на свободе, но всё ещё словно в камере, полон её запахами и страхами и не веришь своему освобождению…
Он прошёл в свой кабинет и уселся за рабочий стол. Открыл очередную рукопись очередного автора, бессмысленно полистал её и отодвинул – работать, да и просто находиться в редакции, не было сил. Борисов надел плащ и вышел на улицу.
Заметно потеплело. Солнце яичным желтком плавилось на небесной сковородке. Весна как будто заявляла переменчивой уральской погоде: «Я пришла и говорю: всё – холодов больше не будет!»
Разумом Борисов понимал, что надо бы скорее ехать домой и объясниться с Ингой, но ноги понесли его в противоположную сторону. Двигаясь по оживлённой улице, он вскоре оказался у Большого Златоуста – храма-колокольни, возведённого на площади, где раньше стоял памятник революционеру Малышеву, погибшему от рук белогвардейцев незадолго до того, как в Екатеринбурге была расстреляна семья последнего русского царя. Теперь памятник перенесли на набережную Исети, откуда взирает на город. А на площади возвели новый храм-колокольню…
«Круговорот воды в природе… Сначала был храм. Потом памятник разрушителю храмов. Теперь – снова храм… Вот и в человеческой жизни – круговорот: дружба – ненависть – а что потом, пока не ясно…»
Большой Златоуст восстановили, и Борисов как-то заглянул в него. Несмотря на «новодел», храм показался Борисову намоленным: «Оказывается, ничто никуда не исчезает… И Дух Божий обитает там, где Его место!»
