«А ведь этот гад Колька мог написать в арке гнусность про меня и Ингу!.. Он позавидовал сразу, когда я женился на ней! Значит, он на неё ещё раньше глаз положил… И что ему – мало баб вокруг? Они на него и так всегда гроздьями вешались… Он ведь – баловень судьбы! У него изначально было всё: положение отца, достаток, поддержка в карьере, ордена и звания… Не задурил бы с Таей, был бы сейчас генералом в Москве или в Киеве… – Борисов сам не ожидал, что в нём сидит столько злобы по отношению к старому другу. Все эти упрёки и подозрения как будто копились годами на дне его души и тут в одночасье вырвались наружу. – Он решил отнять у меня Ингу – единственное счастье, которое у меня есть! Ему мало опережать меня в карьере и в творчестве! Он решил во всём быть «царём горы»! – ущемлённое самолюбие и попранная справедливость требовали немедленного отмщения. – Если только он был с Ингой, взорву его и себя!..»
Борисов в этот день просидел в редакции допоздна. Всё ждал, когда объявится вновь назначенный главный редактор, чтобы сразу и навсегда разобраться с ним. Но Царедворцев в журнале так и не появился.
Борисов досадовал на себя, что не взял у Изи Лифшица «объективку», где, конечно, указан домашний адрес нового главреда. Прежнюю, армейскую, квартиру Царедворцев уже давно сдал.
Хотя Борисов все эти годы и не хотел ничего слышать о бывшем друге, но от общих знакомых и коллег по писательскому сообществу до него долетали известия о жизни Царедворцева.
На посту редактора «Красного воина» Царедворцев благополучно досидел до пятидесяти лет и после этого предельного для полковников возраста прихватил ещё несколько лет службы. То есть выбрал весь стаж без остатка. Уволившись наконец из армии, он по протекции генерала Бурмасова, успевшего «на гражданке» стать начальником управления кадров в администрации губернатора, подвизался то начальником пресс-службы в министерстве здравоохранения области, то помощником депутата Государственной думы. Потом баллотировался в депутаты Законодательного собрания региона и избирался в региональный парламент два срока подряд… Соответственно чину и положению Царедворцев купил квартиру в одном из элитных домов в центре…
И хотя в своём нынешнем состоянии Борисов был готов на любые, самые неразумные, поступки, он решил «вернуть голову на плечи» и действовать наверняка: «Всё равно завтра Царедворцев явится в «Рассвет». Здесь, как положено по композиционному принципу единства времени, места и действия, я с ним и разберусь!»
Он спрятал пакет с гранатой в ящик стола, надел плащ и отправился домой.
Инга встретила его с улыбкой – такой весёлой и жизнерадостной Борисов давно её не видел. Она приготовила праздничный ужин и поставила на стол бутылку красного крымского вина. Это вино год назад прислал в подарок полковник Аксаков, который после выхода в запас переехал в Керчь. Его берегли для особого случая. Серебряные приборы, хрустальные бокалы – романтический ужин, только свечей и букета не хватает.
Раньше они с Ингой часто устраивали такие вечера, как смеялся Борисов, – «мероприятия праздничного дня в присутствии командиров и политработников» (была такая строчка в распорядке его армейского прошлого).
– По какому поводу гуляем? – глухо спросил он, а в сердце занозой: «Уж не по случаю ли, что меня рогоносцем сделала?»
– Просто соскучилась, – звонким колокольчиком засмеялась Инга и попыталась его обнять.
Её смех больно отозвался у него в сердце.
– Извини, я сегодня очень устал, – отстранился он. – Трудный был день. Хочу лечь пораньше… – И проворочался полночи, накручивая себя сценами свидания Инги с Царедворцевым и предстоящим разбирательством с ним.
Утром он поднялся, когда жена ещё спала. Быстро умылся и побрился. Усмехнулся себе в зеркале: «Так чисто выбрился, хоть сразу в гроб ложись». Из прихожей кинул взгляд на сервированный с вечера стол: обиженная Инга всё оставила нетронутым – и тихо притворил за собой дверь. В арке остановился у злополучной надписи: «Так, значит, ты – это всё-таки я! Ну, ладно, будет нам всем… смайлик в конце!»
Запершись в своём кабинете, Борисов достал пакет, вынул гранату и запал к ней – хранил их, как и положено, отдельно друг от друга. Ввернул запал в «лимонку» и стал ждать своего часа.
Жуковский вместе с Царедворцевым появились в редакции ближе к одиннадцати. Всех сотрудников собрали в зале для конференций. Старый редактор представил нового, пожелал ему удачи, поблагодарил коллектив за совместную работу и удалился.
Царедворцев произнёс яркую «тронную» речь.
«Потому бабы к нему и липнут, что любят ушами…» – скривился Борисов.
Сидевшая рядом Суламифь Марковна оценила дар начальственного красноречия. Она наклонилась к уху Борисова и, обдав его стойким запахом табака, просипела:
– Аполлинер отдыхает… – И первая ударила в ладоши, когда Царедворцев закончил говорить.
Новый главный редактор отпустил всех сотрудников и двинулся в свой кабинет, на ходу бросив, как Мюллер Штирлицу: «Борисов, а вас попрошу зайти ко мне…»
