Конечно, все это вызвало недовольство. Причины были разными. Патриоты искренне возмущались безобразиями, другие аристократы оказались обойденными — чем они хуже Шуйских? И в противостоянии временщикам различные группировки сомкнулись. Оппозицию возглавили митрополит Даниил и Иван Бельский. Хотя Бельский сам участвовал в заговорах и был освобожден Шуйскими из тюрьмы, теперь он стал их соперником, а по знатности рода не уступал им. Ну а митрополит имел доступ к великому князю. Через государя Даниил и Бельский попытались проводить какие-то решения, возвышать своих сторонников в обход Шуйских. Однако перехватить влияние на державного ребенка властители им не позволили. Осенью 1538 г. они решительно разгромили оппозицию. От имени «наместника московского» и Боярской Думы — обойдясь даже без формального участия государя, они посадили Ивана Бельского обратно в темницу, дьяка Мишурина после пыток обезглавили, других оппозиционеров сослали по деревням. А Даниила свергли с митрополии и отправили в Иосифо-Волоколамский монастырь. На его место возвели Троицкого игумена Иоасафа.
Правда, Василию Шуйскому насладиться плодами победы не довелось. В разгар расправ с политическими противниками он вдруг скончался. Может быть, пожилого боярина отправили на тот свет вспышки собственного гнева и нервные перегрузки. А может и соперники «подсобили». К вершине власти выдвинулся его брат, Иван Васильевич Шуйский. Он во многом отличался от Василия. Не был политиком, не вынашивал далекоидущих замыслов. Он проявил себя просто вором. Вместе с ближайшими родичами принялся грести из казны золото и серебро, якобы для выдачи жалованья детям боярским. А чтобы «отмыть» приватизированные ценности, их переплавляли в чаши, кувшины, сосуды, на которых ставилось фамильное клеймо Шуйских — вроде как наследственное, от предков досталось [37, 138].
Остальные Шуйские и их клевреты тоже распоясались. Получая в кормления наместничества и волости, ударились в откровенное хищничество. Придумывали дополнительные налоги в свой карман. Вводили бесплатные работы на себя. Обирали богатых людей, обвиняя их в мнимых преступлениях. Слуги таких администраторов входили во вкус безнаказанности, насильничали, хулиганили, задарма хватали на рынках и в лавках понравившиеся товары. Особенно «отличились» беззакониями Андрей Михайлович Шуйский и Василий Репнин-Оболенский, наместники в Пскове — летопись сообщала, что они «свирепствовали, аки львы», выискивали поживу даже в храмах и монастырях, и жители окрестных мест боялись ехать в город: ограбят, да еще и сам в беду попадешь.
Искать управу было негде и не у кого. Временщики ввели в русские законы новшество по образцу Польши и Литвы. Так же, как в этих странах постановления сената, так и решения Боярской Думы стали иметь равную силу с указами государя. А решения Думы контролировал Иван Шуйский. Теперь он мог обходиться совсем без ссылок на великого князя. К юному государю временщик относился пренебрежительно. Иван и его брат Юрий жили сами по себе, нужные только для формальности. Воспоминания Грозного сохранили яркую сцену, как они с братом играют, а Шуйский по-хозяйски заходит в спальню, разваливается, облокотясь на царскую постель и взгромоздив сапог на стул. Ему ли, всесильному, было считаться с детишками, копошащимися на полу?
А положение страны быстро ухудшалось. Подати из провинций до Москвы не доходили или разворовывались в столице. Жалованья, переплавленного в «фамильные» драгоценности, воины не получали. Дворяне и дети боярские вынуждены были разъезжаться со службы по поместьям, чтобы прокормиться. Строительство крепостей прекратилось. Засечные черты, начатые Василием и Еленой, остались недостроенными. Вся система обороны, кропотливо создававшаяся Иваном III, Василием III и Еленой, поползла по швам.
К счастью для России, ее состоянием не могла воспользоваться Литва. Она еще не оправилась от прошлой войны, и к тому же, Сигизмунду пришлось в это время сражаться с турками. Но литовцы, ливонцы, шведы вели себя все более дерзко, начали проявлять откровенную вражду, нарушать пункты мирных договоров, заключенных с Москвой. Видели, что Русь уже не та, не накажет. И выжидали, когда развал углубится еще больше. А татарские ханы уже и теперь вели себя как хозяева положения. В 1539 г. Сахиб-Гирей писал великому князю Ивану: «У меня более ста тысяч воинов, если каждый пленит хотя одного русского, сколько тебе убытка, а мне прибыли?» Угрожал привести на Русь не только татар, но еще и турок. Писал, что турецкий султан «вселенную покорил», и «дай Боже нам ему твоя земля показати».
