Ну а после «грехов» надо рассмотреть и вопрос, как правительство Сильвестра—Адашева начало проводить реформы на благо государства. Факты этому опять противоречат. Потому что первые реформы Иван Васильевич начал осуществлять за два года до встречи с Сильвестром. 24 октября 1545 г. он издал указ об умножении соляных промыслов. Государева грамота предназначалась всем промышленникам и рассылалась через наместников. В частности, ею воспользовались уже известные и богатые к тому времени Строгановы, получившие от Сольвычегодского волостеля «по государеву слову» «пустое место» под варницы с налоговыми льготами на 6 лет.
Указ-то был очень мудрым и дальновидным. С одной стороны, соль считалась государевой монополией, с ее добычи уплачивались пошлины, пополнявшие казну. А с другой стороны, соль являлась единственным консервантом для мяса, рыбы, овощей. Умножится добыча соли — возрастет количество заготовленных продуктов. Их станет больше на рынках — и снизятся цены. Улучшится жизнь простых людей. Мы не знаем, кто подсказал юному Ивану IV эту идею. Может быть, кто-то из бояр или дьяков. А может, какой-нибудь безвестный священник, монах или иной человек, встретившийся ему на богомолье, на охоте, при инспектировании армии. В любом случае, не те, кого считают «авторами реформ».
Но в 1547–1548 гг., когда к власти пришли Сильвестр и Адашев, никакими реформами даже не пахло. Хотя изменения в управлении государством произошли, и очень даже существенные. На словах Сильвестр выступал горячим поборником самодержавия, но сводил эту идею не к полномочиям царя, а только к его ответственности перед Богом. На этом основании он принялся регулировать Ивана Васильевича и в духовных, и в светских делах, взял под контроль даже его семейную жизнь, диктуя, как и когда ему общаться с женой. Подтверждалось, что царь должен защищать «правду», но тут же внушалось, каким грехом являются гнев и ненависть, во главу угла выдвигались кротость и смирение.
Вместо единовластия Ивану IV вбивали в голову необходимость «согласия», уговорили фактически поделиться властью с Думой, с братьями Юрием и Владимиром Старицким. И указы стали издаваться от всех вместе, их формула гласила: «Мы с братьями и боярами уложили…» Хотя Владимир был еще мальчишкой, им полностью руководила мать, вдова мятежника Ефросинья Старицкая. А Юрий, глухонемой от рождения, не мог развиваться нормально — методик обучения глухонемых еще не было. При нем возвысился участник многих заговоров (в том числе Андрея Старицкого) князь Палецкий: Юрия женили на его дочери.
«Неправды» на Руси означали, что прежние доверенные лица царя никуда не годились. И усилиями Адашева с Сильвестром при нем стал формироваться круг других людей, как предполагалось, честных и мудрых. Курбский назвал их «избранной радой». Он писал свои сочинения для иностранцев и применил польское обозначение. По-русски это соответствовало ближней думе, но употребляют и термины «совет», «синклит». Как назывался этот орган в действительности, никто не знает, он был незаконным, и в официальных документах не упоминается. А вошли в него Курлятев, Курбский — друзья Адашева, Шереметевы, Воротынский, Одоевский, Серебряный, Горбатый, Лобанов-Ростовский. И опять можно отметить, родственники многих из них были связаны с оппозициями прошлых времен.
Впрочем, это закономерно. Ведь царю внушили, что эти родственники были наказаны неповинно, что были правы они, а не государи. Значит, следовало восстановить справедливость, приблизить потомков опальных… Но в результате круг новых советников превратился в настоящее теневое правительство, присвоившее себе огромные полномочия. Курбский с ностальгией вспоминал о них в эмиграции, и в данном случае лгать ему было незачем. «Избранная рада» стала по сути высшей судебной инстанцией, осуществляла назначения воевод и наместников, распределяла награды, вотчины, жаловала в боярство, изгоняла со службы [49], и Пискаревский летописцец прямо указывал, что Сильвестр «правил Русскую землю… заодин с Адашевым» [138].
Как они правили? Первым делом, в 1547 г., были резко повышены налоги [69]. Вышел указ «дань имати с сохи по 12 рублев». («Соха» означала не орудие труда и не площадь, это была податная единица — она зависела от качества земли, от ее принадлежности. Для дворян соха составляла 800 четвертей «доброй» земли в одном поле, для крестьян — 500). В общем-то деньги были нужны — для восстановления Москвы, на военные расходы. Но сумма была чрезмерно высокой, и летописец жаловался, что «крестьяном была тягота великая». Ну а кроме этого изменилось только то, что кормления начали получать не ставленники Глинских, а лица, близкие к «избранной раде». И довольно скоро, уже в 1549 г., выяснилось, что они хищничали еще и похлеще, чем их предшественники. Грабили не только горожан и крестьян, а даже мелких дворян, разоряли их «продажами» (штрафами), отбирали поместья.
