Никсы все не было. Прошел ужин. Сашу в последний раз проводили в туалет перед сном. Сейчас заставят потушить свечу.
В его распоряжении было минут пятнадцать.
Под листами бумаги Саша нашел несколько конвертов, вполне обычных, даже с клейким клапаном, который надо лизать языком, как в Советское время.
Когда письма носил Никса, конверты казались не нужны. Впрочем, только сейчас до Саши дошло, что письмо в конверте — это знак уважения к собеседнику. Чтобы не обидеть Никсу, можно было не заклеивать.
Теперь придется передавать через гренадеров. И Саша положил письма в конверты, заклеил и написал на одном «Государю», на другом: «Государыне». Почти «на деревню, дедушке», но тут точно дойдут.
Постучал в окошечко.
Оно с грохотом открылось.
— Илья Терентьевич, сможете мои письма передать?
— Да, Ваше Императорское Высочество, — ответил гренадер.
И взял конверты.
— Вам пора ложиться спать, Ваше Императорское Высочество.
— Все-таки это смешно, — заметил Саша, — на гауптвахту меня запихнули, как взрослого, а спать укладывают, как ребенка.
— Приказ государя.
— Да, конечно, — кивнул Саша.
Надо заметить, что потушенную свечу через часок-другой легко можно было зажечь обратно.
Свечу он задул, язычок дыма поднялся над ней, унеся к потолку медовый запах и пару искр.
В окнах противоположного корпуса дворца горел свет, и ходили тени. Была слышна приглушенная музыка. Вечер пятницы. Боже! Куда делось время? Что там прием, ужин? Бал? Туда выходят окна парадных залов: Александровского, Гренадерского, Гербового, Петровского и Фельдмаршальского.
И неизвестно, что мучительнее: издалека наблюдать за отблесками чужого веселья или чтобы тебе белой краской закрасили стекло.
Утро прошло как обычно, за попытками освоить французский язык пророков.
Зато около полудня он услышал, как в коридоре встают.
Дверь камеры открылась, и в нее шагнул Зиновьев. Окинул взглядом помещение.
Казалось безучастно.
— Александр Александрович, вас требует к себе государь! — объявил он.
Саше остро захотелось забрать конституцию из-под матраса, но под взором Зиновьева, было не с руки.
Поднялись под Ея Императорского Величества собственной лестнице и пошли темным коридором в кабинет папа́.
В высокие окна бил яркий свет зимнего дня. И шпиль Адмиралтейства сиял на солнце. Остро захотелось туда, чтобы над головой синело бездонное небо, морозный воздух обжигал легкие и скрипел под ногами снег.
Царь сидел в кресле у письменного стола в своей обычной позе: нога на ногу. В серебряной пепельнице дымилась сигара.
— Ты до сих не знаешь за собой никакой вины? — спросил царь по-французски.
Бли-ин! По этикету отвечать надо было на том же языке.
Саша вспомнил, что Николай Павлович кричал на декабриста Муравьева, когда тот, забывшись, сказал ему «Sire» на привычном французском: «Когда ваш государь говорит с вами по-русски, вы не должны сметь говорить на другом языке». Воспоминания декабристов, которые Саша читал примерно в Перестройку, начали всплывать в памяти на гауптвахте, когда он стал примерять на себя их судьбу.
— Я рад, что мои письма доходят, Sire, — с некоторым трудом подбирая слова и отчаянно стесняясь произношения, ответил Саша.
— Не надо «Sire», Саша, — Папа́.
Саша не нашелся, что правильно сказать на это на языке Сен-Жюста, и просто кивнул.
— По крайней мере, на французском у тебя хуже получается острить, — заметил государь.
— Я исправлюсь, — сказал Саша.
— Ненамного хуже, — констатировал государь. — Саша, я бы не хотел, чтобы ты распространял свою конституцию, она сейчас не ко времени.
Саша тормозил, но не радикально.
— В России все сначала не ко времени, а потом уже слишком поздно, — заметил он.
— Делаешь успехи во французском.
— Я и не собирался ее распространять, — старательно выговорил он на языке Фуше и Талейрана.
Честно говоря, это было не совсем правдой.
— Ее нашли в моих черновиках, — добавил он.
— Тем не менее.
— Хорошо, обещаю.
— С тобой надо говорить по-французски, — заметил царь, — ты просто шелковый.
— Язык плохо знаю.
Император рассмеялся.
— Ладно, бери стул, садись.
Саша взял от окна гамбсовский стул с деревянной спинкой и зеленым сиденьем и поставил на место, указанное императором. Напротив — мраморный бюст Жуковского, впереди — книги и фигуры солдат на шкафах за белыми колоннами.
Такая диспозиция понравилась Саше гораздо больше, по крайней мере, не через стол.
— Я прощен? — спросил он.
— Да. Только никаких «запрещенных шедевров».
Саша вздохнул.
— Мне больше не надо на гауптвахту?
— Нет.
— Могу я взять оттуда словарь?
— Конечно.
— Папа́, а можно мне вернуть мой дневник? — спросил Саша.
И тут же пожалел об этом.
— А почему ты так интересуешься родом Перовских? — задумчиво проговорил царь.
Саша подумал, что побледнел. Слава Богу, папа́ посадил его спиной к окну.
— Я стараюсь собирать максимум информации обо всех, с кем встречаюсь. Когда мы с Никсой шли к графу Толстому Алексею Константиновичу, я узнал, что он в родстве с Перовскими, так что решил выяснить, кто они.
— Саша, почему не Толстые?
— Потому что о Толстых я что-то знаю, а о Перовских вообще ничего.
— Ты что-то не договариваешь.
