— В декабре Аксаков написал статью о публике и народе. Что публика у нас всплыла во время реформ Петра, отказавшись от русских обычаев и одежды. И, когда публика идёт на бал, народ идёт в церковь, когда публика развлекается, народ работает. Что публика — это грязь в золоте, а народ — это золото в грязи. Не думаю, что тебе это близко.
— Мне это совсем не близко. Я бы не стал идеализировать народ и русские обычаи. Ну, манифест славянофильства. Мерзкая западническая публика и наш замечательный православный народ. Уж, не говоря о том, что Аксаков, как издатель, выстрелил себе в ногу, потому что публика его читать не будет, а народ читать не умеет. Но, папа́, ты хотел рассказать, за что газету Аксакова запретили?
— Не притворяйся, что не понял, — сказал папа́.
— Я отказываюсь это понимать! То есть газету закрыли за невинный наезд на светскую праздность и заимствование западных мод?
— Это не «невинный наезд». От описания светской праздности до призывов к бунту против «праздного» высшего класса один шаг.
— Довольно широкий шаг, по-моему, — заметил Саша. — «Парус» тоже запретили?
— Да, уже в этом году. На втором номере. Иван Аксаков издавал.
— Он что-то против кринолина написал? — поинтересовался Саша. — Или (О, Боже! Выговорить не могу!) против мазурки?
— Ты у меня сейчас до гауптвахты договоришься! Несмотря на все твои заслуги!
— Хорошо, — кивнул Саша. — Не буду строить предположений. Так за что?
— За статью о свободе слова в первом номере, славословия народности как основе всех реформ — во втором, осуждение закона о мещанском сословии и статью Погодина о необходимости возрождения черноморского флота.
— Что такое «народность» я, признаться, не понимаю, что не так с законом о мещанах, не знаю. Наверное, надо изучить. А что не так с возрождением черноморского флота?
— Не их дело, — сказал царь. — Это непозволительное вмешательство частных лиц в соображения правительства.
— Понимаю, — вздохнул Саша, — есть международные договоры. Но вряд ли Аксаков являлся в правительство с пистолетом и вмешивался в его соображения.
— Саша! Он хотел в своей газете проводить идею о праве самобытного развития славянских народностей. Ты понимаешь, что это значит?
— Принцип национального самоопределения — это значит. Но империи распадаются не от газетных статей. Да и Аксаков наверняка имел в виду самоопределение сербов, болгар, чехов и прочих от Турции и Австрии, а не кого-то ещё от России. А поляки и чеченцы и без Аксакова догадаются. Да и по-русски вряд ли читают. Зато с такими рамками для выражения мнения, мы можем даже не мечтать о конкуренции с Герценом. И он будет и дальше проводить самые радикальные и социалистические идеи ровно в той степени, в какой захочет.
— Будут новые цензурные уставы, — пообещал папа́. — С более широкими рамками.
— Не поможет, — сказал Саша, — на то они и рамки, чтобы их постепенно сдвигать, пока дышать станет невозможно. И цензурные уставы тут же обрастут сотней исключений. И каждое исключение ещё сотней оговорок. И от свободы не останется ничего.
— Я закрываю эту тему, — сказал папа́.
— Мне кажется для ограничения печати довольно уголовного кодекса, он и так у нас излишен. Или никакие законы критиковать тоже нельзя? В том числе уголовный кодекс?
— Саша! — прикрикнул царь.
— Я заткнусь, конечно, — пообещал Саша. — Куда мне деться. Но, если я что-то говорю, значит, я уверен в этом также, как в том, что Ницца станет французской, а Италия — единой.
— Ну, что ж. Подождём, когда имя Гарибальди прогремит.
— Папа́, недавно в Лондоне вышла книга, про которую мне Саша рассказывал полтора года назад, — сказал Никса. — Совпало всё: и название, и автор. Дарвин «Происхождение видов».
Царь перевёл взгляд на Сашу.
— Да, — кивнул он. — Это очень известная книга, я же писал тебе о ней.
— Это ещё не значит, что тебе известно, как избежать революции, — отрезал папа́.
— Аксаков в своем «Парусе» отказался печатать Алексея Толстого, которого ты так любишь, — заметила Саше императрица, — поскольку у него стихи недостаточно славянофильские. Аксаков говорил, что он бы и Пушкина с Гоголем не напечатал, если бы они принесли ему свои произведения, несогласные с духом газеты.
— В своем издании Аксаков имел полное право творить всё, что угодно, — возразил Саша. — Хоть Шекспира не брать, ибо низкопробные пьески для народа. Ну, что поделаешь, если человеку тираж неважен! Но, да, в качестве председателя комитета по печати он не вполне подходит. Нужен человек более широких взглядов. Но я с самого начала Чичерина и предложил.
— Ты бы ещё Кавелина предложил! — хмыкнул отец.
— Тоже неплохой вариант, правда, сторонник общины. Но здесь важны не его личные убеждения, а не будет ли он затыкать рты оппонентам. Мне кажется, он к этому не склонен. Если ошибаюсь — сменим.
— Саша! — оборвал отец. — Никаких комитетов по печати!
Саша вздохнул.
А мама́ оперативно перевела разговор на другую тему.
— Никса, как тебе лекция Буслаева?
