А Саша почувствовал себя королем из «Обыкновенного чуда», разбирающим доносы министров друг на друга.
— Тогда Александр Иванович Тургенев говорил, что Тютчев был бы полезен России просвещенным умом своим, — продолжила Вера Ивановна, — а не проектами восточными, а, следовательно, противо-европейскими, а значит антихристианскими и античеловеческими.
— Подписываюсь под каждым словом, — сказал Саша. — За запад меня не надо агитировать.
— Александр Иванович был братом государственного преступника Николая Тургенева, приговоренного к смерти, но сбежавшего за границу, — заметил Гогель. — И чуть не перешёл в лютеранство.
— Декабриста? — спросил Саша.
— Да, — кивнул Гогель.
— Государь, ваш батюшка, его простил, — возразила хозяйка, — и Николай Иванович уже приезжал в Россию. И сейчас горячо поддерживает проекты крестьянской эмансипации.
— Их многие поддерживают, — возразил гувернер.
После Опочининых Саша заехал в Гостиный двор в книжный магазин Вольфа и попросил всё, что есть Чичерина.
Маврикий Осипович лично принёс «Опыты по истории русского права», изданные Солдатенковым и посвящённые Кавелину, и «Очерки Англии и Франции», изданные там же.
Вольф распорядился подать кофе и усадил дорогого гостя в кресло.
Саша вспомнил, как он когда-то в будущем зависал так за книгами в магазине «Москва», правда без кресла и кофе, просто стоя с раскрытой книгой между рядов полок.
Он отпил из чашечки и раскрыл первую книгу, там была та самая статья про общину. Саша не удержался и просмотрел. Да, Анна Михайловна пересказала близко к тексту.
— Опыты беру, — сказал Саша. — Маврикий Осипович, можете одолжить мне карандаш и чистый лист бумаги.
— Конечно, Ваше Императорское Высочество!
И Саша прочитал Бориса Николаевича прямо в магазине с карандашом и закладочками.
Остальные статьи сборника Саша оставил на потом и переключился на Англию и Францию.
После многословного и не очень содержательного предисловия «Очерки» начинались статьёй «О политической будущности Англии». Саша погрузился в чтение, ожидая встретить пророчества вроде того, что основной проблемой городов двадцатого века будет конский навоз на улицах.
Автор хвалил англичан за энергию, инициативность, способность к самоорганизации и любовь к закону и упрекал за чрезмерную традиционность, вплоть до университетских колледжей, живущих по уставам 15 века, и за излишний аристократизм, впрочем, сдающий позиции демократии. И никаких тебе «наглосаксов».
Местами даже слишком восторженно. В дом англичанина может лить дождь и врываться ветер, но полицейский служитель не может в него войти без законного приговора суда. Англичанин готов идти в тюрьму лишь бы не заплатить несколько шиллингов незаконного, неустановленного парламентом налога. А несколько полицейских охраняют митинги по двести тысяч человек, где честят правительство почём зря, но никто даже не думает прибегнуть к насилию. А гласность составляет основу всей общественной жизни Англии, так что невозможно скрыть злоупотребления.
Гласность даёт слово новым потребностям граждан, а потому Англии не нужны насильственные перевороты, поскольку народ миром может добиться осуществления своих желаний.
«Очерки» были гораздо откровеннее того, что автор говорил у Елены Павловны. Здесь он просто пел гимн английской политической системе, не отвлекаясь на объяснения того, почему русским это не подходит.
Саша настолько увлёкся, что солнце успело окраситься алым и бросить багровые блики на книжные шкафы, а на столике уже скопилось три пустых чашечки из-под кофе.
— Александр Александрович, мы так опоздаем к Евреиновым, — заметил Гогель.
— Отличная книга! — сказал Саша. — Только продраться через воду в начале. Суть прекрасна. Я беру по две. И той, и другой.
Вольф улыбнулся и кивнул приказчику.
— Как ваши воскресные школы, Ваше Императорское Высочество? — спросил он. — Не нужны ещё буквари?
— Прекрасно! — сказал Саша. — Ушинский подключился к делу, кадетские корпуса, военные школы и гимназии уступают классы по выходным. Учебники точно будут нужны, я пришлю за ними, когда понадобятся.
Саша ничуть не кривил душой, пока он отвлёкся на пенициллин и спасение сначала своего шкодливого кузена, а потом Ростовцева, дело благополучно развивалось без него, и только за декабрь было учреждено пять новых школ в Петербурге.
Саша расплатился за Чичерина, поблагодарил Вольфа, и они с Гогелем спустились вниз к экипажу.
Генерал-майор Евреинов встретил гостей внизу у лестницы, как турецкий султан Константина Николаевича. Саша успел узнать, что Михаилу Григорьевичу немного за пятьдесят, он окончил Институт Корпуса путей сообщения, то есть был военным инженером (что говорило в его пользу), и принимал участие в подавлении предыдущего польского восстания (что было неприятно, но слишком распространено).
Хозяин встретил августейшего гостя в парадном мундире (ибо был предупреждён) и при орденах: Анна в петлице, Владимир с бантом и польский знак отличия за военное достоинство, очевидно выданный царём Польским Николаем Павловичем за победу над мятежниками против императора Всероссийского Николая Павловича.
