— Тогда может быть, — усмехнулся брат.
— Да, — кивнул Саша. — С нашими родителями всё сложно.
И Саша сел за письмо:
'Любезнейший Константин Дмитриевич!
На днях я познакомился с очень умным человеком. Будучи примерно одного возраста со мной, этот человек уже привычен к серьёзному чтению и порекомендовал мне сборник статей вашего ученика Бориса Николаевича Чичерина, который я обязательно собираюсь прочитать. Ибо краткий пересказ мне показался интересным, а мысли неожиданными.
Человек, с которым я познакомился, мечтает о карьере юриста, но родители его вряд ли с этим согласятся. Тому есть причины. И это не только родительское тщеславие. Дело в том, что у этого человека есть одна физическая особенность, которая нисколько не помешает ему учиться, но может вызвать предубеждение экзаменаторов из-за бытующих в обществе стереотипов.
Я хочу ему помочь.
Есть ли какой-то способ сдать экзамены на юридический факультет Петербургского университета письменно и анонимно?
Дело в том, что имя моего протеже тоже может помешать экзаменаторам оценить его знания с достаточной степенью объективности.
Надеюсь на ваше понимание и помощь.
Ваш Великий князь Александр Александрович'.
— Можно посмотреть? — спросил Никса.
— Читай, — сказал Саша. — Но имя не спрашивай.
Никса пробежал глазами.
— Он что не дворянин? Почему ты не хочешь, чтобы экзаменаторы знали имя?
— С дворянством там всё в порядке, — усмехнулся Саша. — С папенькиным чином — тоже. Не в этом дело.
— Сын политического преступника? Декабриста?
— Нет, насколько я знаю. Судя по должности — точно нет.
— То есть отец достаточно высокопоставленный?
— Да, но не допытывайся, кто.
— Я его знаю?
— Скорее всего. По крайней мере, ты о нём слышал.
— А о твоём протеже я слышал?
— Не скажу.
— Значит, слышал.
— Не пытайся угадать, — усмехнулся Саша. — Ты в плену тех самых стереотипов.
— Он инвалид? Слеп, глух, хром?
— Боюсь, что слепота, глухота и хромота, как раз могут помешать учиться.
Никса ещё раз прочитал письмо.
— Что же у него за физический недостаток?
— Я бы не сказал, что это недостаток, — улыбнулся Саша.
Николай недоуменно пожал плечами.
— Отправишь по почте?
— Нет, лучше с лакеем. И в собственные руки.
Письмо уехало к Кавелину, а Саша отправился к Опочининым.
Даша Опочинина с матерью жила в доме Кутузова на Дворцовой набережной. Знаменитый полководец приходился ей прадедушкой. Отец Даши умер больше десяти лет назад, так что Сашу принимала её мама Вера Ивановна Опочинина.
Кабинет Веры Ивановны напоминал кабинет императрицы в Фермерском дворце. Тот же стиль, похожий на «Прованс»: светлая мебель в синих соцветиях глицинии, гортензии или сирени, такие же шторы, китайская ваза в той же цветовой гамме и темно-синий ковёр на полу. Масляная лампа на круглом столике, покрытом тяжелой гобеленовой скатертью, и такая же в люстре под потолком, каминные часы.
Принесли чай.
Вера Ивановна оказалась куда более интересной собеседницей, чем маменька Лизы Шуваловой и свободно обсуждала не только погоду, но и литературные новинки. И жаловалась на пустоту Света и необходимость однако же с ним считаться.
Так разговор откочевал к Тютчеву.
— Он, конечно, гениальный поэт, — заметила хозяйка. — Хотя немного рассеян и большой чудак. Вы знаете историю о том, как он украл фрак своего лакея?
— Украл фрак лакея? — переспросил Саша. — Не может быть.
— Он тогда собирался на приём к Елене Павловне и заснул в гостях у своих знакомых. Слуга приготовил ему фрак, а свой положил рядом. Фёдор Иванович не посмотрел и надел фрак лакея. Так и пошёл к Великой княгине. Она много усилий приложила, чтобы не рассмеяться. И всем приказала не обращать внимания. Так что Фёдор Иванович только потом узнал, в каком фраке был у Елены Павловны.
Саша подумал, что в этом есть некоторый символизм.
— Но он не настолько не от мира сего, как может показаться, — заметила Вера Ивановна и покосилась на Гогеля. — Вы читали его статьи, Ваше Императорское Высочество?
— Пока нет, — признался Саша. — Он мне подарил целую подборку на немецком. Прочитаю обязательно, хотя в общем понимаю, что там. У нас несколько разные взгляды. К идее всемирной православной монархии я отношусь, прямо скажем, с некоторым скептицизмом.
— У него многое ходит в списках, — заметила Вера Ивановна, — больше, чем на немецком. Была записка, которую он подавал ещё вашему покойному дедушке императору Николаю Павловичу…
— Это не та, где он писал, что нужно проводить российскую политику в европейских изданиях?
— Да, — кивнула Опочинина. — Его Величеству записка настолько понравилась, что он выплатил Тютчеву 6000 рублей серебром и позволил вернуться на дипломатическую службу, с которой его выгнали за то, что он сбежал на венчание со своей второй женой.
— Я и не сомневался в том, что именно ради этого и пишутся подобные записки, — усмехнулся Саша.
«А также в том, что „Раша тудей“ — весьма доходное предприятие», — подумал он про себя.
— Даже сумма известна? — поморщился Гогель.
— Такие вещи трудно бывает скрыть, — мило улыбнулась Вера Ивановна.
