— Здесь тысяча кредитными билетами, — сказал он. — Твои десять тысяч за радио мы положили в банк на твоё имя.
— Их же сейчас снять нельзя, — заметил Саша.
— Не торопись. Скоро будет можно. Эта тысяча за успехи в учёбе.
Саша не удержался, открыл кошелёк и пересчитал бумажки. Не серебро, конечно. Но тогда был бы ларец, если не сундук.
— Спасибо огромное, — поблагодарил он.
— Твой Достоевский уже два месяца в Петербурге, — сказал папа́. — Ему, видимо, рассказали, что ты руку приложил к его возвращению. Так что мечтает с тобой встретиться и поблагодарить лично.
— Это не совсем так, — возразил Саша, — это я мечтаю встретится с будущим великим писателем.
— С бывшим каторжником, — поморщился царь.
— Я когда-нибудь ошибался?
— Да, Гарибальди, помню. Только что-то о нём не слышно.
— И Шамиль не у нас в плену? И «Происхождение видов» не напечатано?
— Крайне вольнодумная книга, как мне говорили, — заметил царь.
— Неважно. Опубликована ведь?
— Да, я заметил.
— Когда я могу позвать Фёдора Михайловича?
— Хоть завтра. Первую неделю февраля отдыхай.
— А где сейчас те, кого ты мне запретил упоминать?
— Нарушаешь обещание.
— Я их не назвал.
— Петрашевский в Иркутске. Могу Муравьеву-Амурскому написать.
— Хорошо. Просто узнать, как он там, не нужна ли помощь.
Царь вздохнул.
— Я бы ему сам написал…
— Нет, — отрезал царь.
— А второй? Автор перевода отрывка из «Божественной комедии»?
— В имении под Москвой.
— Ну, хоть не в Сибири.
Про Бакунина Саша и так знал, что тот живёт в Иркутске в генерал-губернаторском доме, ибо Муравьев-Амурский приходится ему родственником. Так что решил не наглеть.
После ухода папа́ Саша ещё успел написать письмо Путилову с чертежами. Это была давняя идея, но всё руки не доходили. И попросил побыстрее.
А на следующее утро пошёл консультироваться к Анне Фёдоровне на предмет поиска Достоевского.
Тютчева, кажется зла не держала за долгие посиделки с Жуковской. То ли решила, что успехи в немецком того стоят, то ли (что скорее) вообще не воспринимала его как мужчину. Ну, что такое мальчик четырнадцати лет для тридцатилетней тётки?
Так или иначе, Анна Фёдоровна послала служанку к папеньке, ибо узок круг русских литераторов, и все они друг друга знают.
Саша не стал терять времени и поехал в магазин Вольфа. Гогель увязался с ним.
— Григорий Фёдорович, — сказал он по дороге, — мне жаль вашего времени. Мне скоро пятнадцать, и я вполне в состоянии один найти дорогу в Петербурге.
— Знаем мы, куда вы находите дорогу, — заметил Гогель.
В магазине Маврикий Осипович сам вышел к прилавку, усадил гостя за стол и велел подать кофе.
— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество?
— Всё, что есть, Достоевского, пожалуйста, Маврикий Осипович.
— И листок бумаги с карандашом?
— Не Чичерин, конечно, — сказала Саша, — но всё равно давайте, на всякий случай.
Хозяин кивнул приказчику, и тот вскоре принёс два толстых журнала: «Русское слово» за март 1859 и сдвоенный номер «Отечественных записок» за ноябрь и декабрь того же года. В первом была повесть Фёдора Михайловича «Дядюшкин сон», а во втором — «Село Степанчиково и его обитатели».
К стыду своему Саша не читал ни того, ни другого.
Он вообще читал только посткаторжного Достоевского, начиная с «Записок из Мёртвого дома». И, конечно, великое пятикнижие: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы».
Пятикнижие ещё в школе и университете, зато «Записки» уже взрослым и не так давно, так что помнил лучше всего.
Саша отпил кофе и начал просматривать «Отечественные записки». Кроме Достоевского там была экономическая статья Бунге под названием «Гармония хозяйственных отношений», что-то по психологии, неизданные сочинения прошлого (то есть 18-го века), отрывок из «Истории царствования Петра Великого» Устрялова, политические новости, обзоры литературы русской и зарубежной, переводы из Диккенса и Джорджа Элиота (почему Джорджа? Он же Томас), и даже новости науки под названием «Учёные новости».
Дежавю. Саша вспомнил, что в Перестройку был подписан примерно на все советские толстые журналы: «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов», «Неву». И там тоже выходило последовательно всё, запрещённое советской цензурой за предыдущие 70 лет. И там же публиковались экономические статьи какой-нибудь Ларисы Пияшевой или политологические Игоря Клямкина.
А потом запрещённая литература кончилась, статьи о рыночной экономике и демократии больше не воспринимались как откровение, и толстые журналы стали скучны, тиражи их скукожились, и Саша больше не покупал подписку.
И вот теперь… Похоже 1859-й — это что-то вроде 1987-го: самый разгар, самый пик, самые тиражи.
И Саше остро захотелось подписаться. На сколько хватит золотого века русской литературы: на пять лет, на десять, на пятнадцать?
Всё-таки здесь не только «Ученические тетради Лермонтова», но и молодой талантливый автор Достоевский, который свои главные вещи даже не задумал, не то, что не написал.
Реклама была в конце: подписку принимали в конторе редакции при книжном магазине Кожанчикова на Невском проспекте напротив Публичной библиотеки.
