Но взгляд писателя упал на «Отечественные записки», «Русское слово» и томик «Бедных людей» с торчащими из него закладками — и потеплел. Честно говоря, закладки были не в местах тонкостей и глубин переживаний героев, а на страницах с бытовыми подробностями: ценами на аренду, книги и одежду. Впрочем, полезность их была сомнительна, учитывая прошедшее десятилетие и Крымскую войну. Они могли радикально измениться.
— Подпишите? — спросил Саша, водружая книги на стол, где уже стоял самовар, чашки, тарелки и блюдо с кулебякой, которую Саша приказал принести, думая подкормить бедного литератора.
Достоевский кивнул и взял перо.
— Правда, я пока прочитал только «Бедных людей» и «Хозяйку», — признался Саша.
Автор посмотрел вопросительно.
— «Бедные люди» написаны отлично, — сказал Саша, — но ваши великие книги ещё впереди.
— Спасибо! — улыбнулся Достоевский. — Когда-то Белинский предрёк мне примерно тоже самое, это была самая восхитительная минута в моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом. Он сказал, что, если я буду верным своему дару, смогу стать великим писателем.
— Он был прав, — кивнул Саша, — ваши книги будут переведены примерно на все языки мира и войдут в список из ста лучших книг всех времен и народов.
— И «Бедные люди»?
— Нет.
— Ну, о «Хозяйке» и говорить нечего, — вздохнул гость. — Дурная вещица.
— «Дурная вещица»? — переспросил Саша. — Это кто вам такую глупость сказал?
Гость усмехнулся.
— Белинский Виссарион Григорьевич.
— Не удивительно. Виссарион Григорьевич, при всём моём к нем уважении, человек века девятнадцатого. А вы написали текст двадцатого века, если не начала двадцать первого. Опередив время, как минимум, лет на сто.
— Вы мне льстите, — усмехнулся Достоевский. — Виссарион Григорьевич написал, что в «Хозяйке» вовсе нет смысла.
— Он ни одного не нашёл? Я и то с моей средненькой эрудицией вижу по крайней мере три.
— Какие?
— Кстати, не факт, что это те смыслы, которые вы туда вложили. Ну, во-первых. Дом старика Мурина и его дочери Екатерины. Мурин — ведь чёрт, да? Тёмный, нечистый дух?
— Да, — кивнул гость.
— Так вот. Дом Мурина — это Россия. Тёмная, мистическая, разбойная, глубинная. Сильно верующая, но как-то по-своему. То ли по старообрядческим книгам, то ли по заветам гностиков. И не факт, что в Бога. Этакий дом на семи ветрах, с перекошенными образами, с гробовщиком в одной из квартир и воровской шайкой в качестве обитателей.
— Гм… — сказал Достоевский. — Может быть.
— А на другом конце улицы — дом немца Шписа. Чистенький, благообразный, но скучноватый. Это Европа. Причём дом Шписа полностью зеркалит дом Мурина. У Шписа тоже есть дочь, которую зовут Тинхен. Мою троюродную сестру Екатерину Ольденбургскую мы зовём в семье Тиной. То есть Тина — это уменьшительное в частности от Екатерины. То есть даже дочь Шписа зовут также, как дочь Мурина.
— Очень интересно, — улыбнулся Достоевский.
— Кстати, старообрядцы там выбиваются из контекста. Во-первых, они люди весьма практичные, и с чёрным мистицизмом у меня не ассоциируются, во-вторых, герой не воспринимает церковь, где встречает Мурина с его дочерью-женой, как какую-то необычную. А старообрядческие церкви отличаются от наших. Там кресты другие, и этого сложно не заметить. Кроме того, старообрядки не завязывают платки, а закалывают булавкой. Не знали этой детали?
— Узел — это удавка Иуды, — улыбнулся гость. — Так что завязывать нельзя.
— Вот именно. Поэтому мне кажется, что Мурин скорее Фауст, чем старообрядец. Книга его похожа на старообрядческую, потому что старая и рукописная. Но там вряд ли молитвы. Скорее, заклинания.
— Фауст? — улыбнулся Достоевский.
— Конечно, Фёдор Михайлович. И не отпирайтесь. А Екатерина его — Гретхен. И Екатерина, как и Гретхен, имеет не вполне понятное отношение к смерти своей матери. В «Бедных людях» вы перенесли на русскую почву «Страдания юного Вертера», так что в следующей повести совершенно естественно было поразмышлять на тему Фауста. Не угадал?
— Вам известно имя Иоганн Шпис?
— Нет, — признался Саша. — Может быть и встречал где-то, но не помню кто это.
— Автор «Истории о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике».
— Ага! Значит, угадал.
— Почему-то до сих пор моего немца связывали с автором рыцарских романов Христианом Шписом.
— Вообще не знаю, кто это. Так что этот смысл не выловил. Я же говорю, у меня слабенькая эрудиция.
— Я бы не сказал, — улыбнулся Достоевский. — Ещё на «шпис» начинается немецкое слово «обыватель».
— А вот это уже позор на мою седую голову! Только что немецкий сдавал! Ну, конечно! Обывательская скучная Европа. Но ведь именно у немцев главный герой спасается от своего безумия, которое он подцепил в чёрном омуте славянского мистицизма.
— Он заболевает на три месяца, — заметил Достоевский.
