Только на немецкий он выпросил пять дней на подготовку. Первые два дня промучился сам, исписывая горы листов мелким почерком на языке Гёте и периодически дёргая Гогеля.
А потом пошёл на поклон к Жуковской.
— Чьи творения вам ближе, Александр Александрович: Фёдора Ивановича или моего отца? — поинтересовалась она.
— Что же мне было делать? — развёл руками Саша. — Когда лучшее из творений Жуковского танцует на взрослых балах, приходится довольствоваться лучшим из творений Тютчева.
Жуковская усмехнулась.
— Александра Васильевна, если серьёзно, я просто чувствую себя в танцах примерно, как в немецком и чистописании, мне нужна была помощница, — добавил он.
Ответа от султана не было до сих пор. Ну, имперская бюрократия — штука не быстрая. И ответ, очевидно, зависел от политической обстановки.
— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество?
— Немецким, — признался Саша. — У меня три дня до экзамена.
И он выложил на стол стопку исписанных листков и бухнул на них немецко-русский словарь и записи лекций Вендта с выписанными словами с переводами на полях.
— Поспрашиваете? — спросил он.
Собственно, списки вопросов по всем трём предметам он вытряс из Вендта на последнем уроке.
Жуковская прошлась по немецкому языку, поправила ошибки, посмеялась над произношением.
— Ну, хоть немного лучше, чем год назад? — спросил он.
— Гораздо, — обнадёжила она.
За окном уже садилось солнце, освещая розовым фрейлинскую келью. Пушистый локон выбился у Александры Васильевны из причёски и приобрёл розоватый оттенок в лучах заката.
Жуковская вернула его на место, открыв мочку уха с золотой серёжкой с цветком из мелкого жемчуга.
— Александр Александрович! Не отвлекайтесь! — строго заметила она. — Вы не ответили на последний вопрос.
Мальвина! Только голубых волос не хватает.
— Да, — улыбнулся он, — извините, закат очень красивый.
— Может быть, сделаем перерыв? Чаю?
— Нет, мы тогда точно ничего не успеем. Потом.
— Говорят, вы хотите сдать экстерном курс Училища Правоведения, — спросила Жуковская.
Саша хмыкнул.
Всё-таки придворный телеграф — самый быстрый телеграф в мире, несмотря на его отсутствие.
— Точно не сейчас, — сказал он. — У меня и так одиннадцать экзаменов.
Немецкий язык, всеобщая история на немецком и география России на немецком же шли каждый день один за другим.
Первую часть «Фауста» Саша успел прочитать где-то до половины, но Вендт решил, что ученику это явно рано и грузил его ранней гётовской лирикой про пастушек, розы, фиалки и вечерний свет. Саше не заходило. Он подозревал, что у автора «Фауста» просто обязано быть что-то поинтереснее, но на поиски времени не нашлось.
— Почитайте мне немного, — попросил Саша, — чтобы мне получше запомнить произношение.
Жуковская умудрялась проникновенно читать даже про пастушку и фиалку.
— Кто-то говорил, — заметил он, — что стихи Гёте подобны статуям: прекрасно, но бесплодно.
— Это слова Гейне, — сказала она, — которого вы так любите. Не нравится про фиалку, которая мечтает умереть у ног прекрасной девушки?
— Слишком сентиментально, скепсис «Фауста» мне ближе.
— Вы знаете, у Гёте есть стихотворение, которое точно вам понравится. Только, наверное, не стоит читать его на экзамене.
— Какое?
Она встала, взяла потрёпанный томик с полки у окна, открыла, немного пролистала.
— «Прометей», — сказала она.
И прочитала по-немецки:
Саша улыбнулся. Кажется, всё понял.
А она продолжила:
— Кто борется с богами, свято в них верит, — заметил Саша.
— Но вам ведь понравилось? — спросила она.
— Да, больше, чем про фиалку.
— Ходит слух, что вы атеист.
— Боже мой! Откуда? Чем я заслужил?
— Тем, что напрочь забыли про Закон Божий в вашей школе Магницкого. И в ваших воскресных школах — тоже.
— Мне уже десять раз напомнили. Так что, наверное, придётся. Всё собираюсь поговорить с Рождественским…
— Александр Александрович, это правда? Про атеизм?
