При этом герои там максимум страстно целуются. И ни одно более откровенное действие не названо своим именем. Но Фёдор Михайлович прекрасно обходится выражениями вроде «и растопленный свинец вместо крови потек в его жилах».
— Да пусть говорят, — мило улыбнулся Саша. — Ещё мы обсуждали его будущую книгу. Фёдор Михайлович пишет воспоминания о каторге.
— Это те, которые ты ему пересказывал?
— Он упоминал об этом?
— Конечно, как он мог умолчать о твоём ясновидении.
— Да, я некоторые страницы видел во сне. Там был рассказ о том, что иногда каторжники меняются именами и так меняют участь. Тот, кто может платить, нанимает того, кто нуждается и меняется с ним приговором. И так можно уйти на поселение вместо вечной каторги.
— Не может быть! — сказал папа́.
— Почему не может? Их фотографируют при задержании?
— Не-ет…
— Надо, — сказал Саша. — В фас и в профиль. Чтобы это безобразие перестало быть возможным. И беглецов так можно ловить.
Саша подумал, что будущие арестанты ещё скажут ему за эту идею большущее «спасибо» в огромных таких кавычках. Где-то в девяностые, там в будущем, он читал статью о видеонаблюдении в какой-то карликовой европейской стране: то ли Люксенбурге, то ли Лихтенштейне. Автор статьи пел дифирамбы и восхищался снижением преступности почти до нуля. И Саша тогда был совершенно солидарен с автором.
А потом выяснилось… Собственно, похожую систему внедрили в Москве. И что убийц с ворами стали ловить? Ни фига подобного! Ловить стали участников митингов.
И сейчас Саша не сомневался, что первым идею внедрит Третье Отделение. И будет ловить «политических преступников». Ну, вроде Достоевского.
И что? Теперь отказаться от прогресса?
Папа́, кажется очень заинтересовался и слушал внимательно.
— В этом что-то есть, — наконец, сказал он. — Только дорого.
— У меня есть ещё одна идея…
— Продолжай! — сказал папа́.
— Дело в том, что узор на подушечках пальцев индивидуален у каждого человека и эти рисунки никогда не повторяются…
Он посмотрел на свои руки и продолжил.
— Можно нанести на палец чернила, а потом приложить его к бумаге. И получится отпечаток, по которому человека можно опознать. Никто ещё не делает так?
— Я впервые об этом слышу, — признался папа́.
— Можно сначала поэкспериментировать. Например, в Омском остроге. И убедиться, что я прав.
— Да прав ты, — сказал царь. — Когда ты был не прав! А почему в Омском остроге?
— Там до сих пор сидит тот человек, который за рубль и красную рубаху сменил поселение на вечную каторгу. Достоевский назвал мне его имя: Сушилов. Можно его найти. Мне кажется, проще всего просто помиловать.
— Ты веришь арестантам? Они могут наврать с три короба.
— Я верю Достоевскому. Примерно, как себе. А чтобы убедиться, что это тот самый Сушилов, надо сфотографировать всех арестантов острога, а потом привезти фотографии Достоевскому. И пусть опознаёт. Кстати, узнаем, под чьим именем сидит этот Сушилов.
— Хорошо, — сказал папа́, — попробуем.
Утром Саша писал заявки на привилегии на шины и перьевую ручку. А на следующий день пришла посылка от Путилова.
Коньки. Четыре штуки. Качество Саше понравилось. Даже выемка на лезвиях присутствовала. И всё было точно по чертежам.
За 10 копеек Саша арендовал на день у Глаши полусапожки Жуковской. Они были кожаные, белоснежные с дюжиной золотистых пуговок сбоку и на маленьких каблучках рюмочками.
Как бы не заразиться пушкинским фетишизмом относительно женских ног!
Гогель смотрел на это растерянно, качал головой и вздыхал.
— Мы к мадам Брюно, — объяснил Саша.
Французская подданная Брюно, дочь знаменитого питерского башмачника Якова Ивановича Брюно, держала обувной магазин на Невском проспекте. А заодно и мастерскую по пошиву обуви.
На этот раз Саша решил не экономить. Заказ необычный, не только себе. И до него доходили слухи, что приличные полусапожки от Брюно можно найти всего за пять рублей пара.
— Я хочу поблагодарить Александру Васильевну за помощь с немецким, — объяснял он Гогелю по дороге, — ну, что бы я без неё делал!
В витрине магазина знаменитые полусапожки по 5 рублей висели гроздьями, как связки репчатого лука в каком-нибудь этно-ресторане, и стояли в несколько ярусов, сверкая пуговками, крючками, отделанными металлом каблучками и золотой вышивкой.
В дверях стоял усатый приказчик в белой сорочке, кожаном фартуке, шейном платке и сюртуке.
Он низко поклонился и пригласил внутрь, а сам кинулся докладывать хозяйке.
Сияли зеркала на стенах, горели круглые масляные лампы, стояли кожаные диваны для посетителей и стойки с многочисленными туфлями, сапожками и ботиночками. Все стены до потолка были уставлены картонными коробками, а под ногами блестел зеркальный пол.
Сашу с Гогелем усадили на диван, лакей Митька, взятый с собой на предмет переноски тяжестей встал у них за спиной, как грум на запятках.
Мадам Брюно явилась в платье в зелёную клеточку, с кринолином, с широкими рукавами с зелёной оборкой и кружевным воротничком. Волосы её были уложены в высокую причёску с пучком на затылке.
Саша сделал знак Митьке.
Тот вынул из сумки лезвия для коньков и полусапожки Александры Васильевны.
