— История, по-моему, для вас, — заметил он. — Не французская она какая-то. Если интересно, пользуйтесь. Достоевский Ф. М. «Мальчик с вишнями». Например, повесть.
Достоевский улыбнулся.
Подписал последние журналы и отдал Саше.
— На «Записки» претендую, — сказал Саша, — пришлёте? Первую же публикацию. И сразу с подписью.
— Разумеется.
— Теперь очень щекотливый вопрос, Фёдор Михайлович, — проговорил Саша, — обещайте, что не обидитесь.
— Вам что-то не понравилось в «Бедных людях»?
— Я люблю людей более работящих, инициативных, сильных духом и независимых от чужого мнения, чем те, которых вы описываете. Но не в этом дело. Мой вопрос, боже упаси, никак не следует из каких-то внешних моментов: вы отлично выглядите. Спросить об этом подсказывает мне только моё ясновидение и отчасти логика.
— Не обижусь, — пообещал Достоевский.
— Фёдор Михайлович, сколько вам платят за лист?
— Это и был ваш страшный вопрос? — усмехнулся гость. — Сто двадцать рублей за «Село Степанчиково».
— Это было предисловие к страшному вопросу. Сколько в «Селе Степанчикове»? Листов 10?
— Семнадцать, — сказал гость.
Саша прикинул, умножив в уме 120 на 17. Больше двух тысяч.
— Прилично, — оценил он. — Но переезд всё равно мог дорого обойтись. А теперь страшный вопрос: Фёдор Михайлович, вам деньги нужны?
Достоевский отвёл взгляд, посмотрел на «Мальчика с вишнями», вздохнул и тихо сказал:
— Да.
Саша отсчитал 500 рублей. Он смутно надеялся обойтись парой сотен, но человеку с такими гонорарами презентовать меньше было бы просто неприлично.
— Я должен буду написать что-то про работящих и сильных духом? — спросил гость.
— Боже упаси! — улыбнулся Саша. — Боюсь, на заказ неспособен написать что-то стоящее даже Достоевский. Пишите, к чему душа лежит. Очень жду ваших записок про каторжников.
— Спасибо! — проговорил гость, забирая деньги. — Я обязательно верну.
— Нет никакой необходимости, — улыбнулся Саша. — Мы очень вам задолжали. Я имею в виду династию и то, что творил мой дед. К сожалению, отец и слышать не хочет о пересмотре дела. Понимаю, что пятьсот рублей — это так себе компенсация за фиктивный расстрел и четыре года каторги. Примерно, как фиктивный расстрел и четыре года каторги за чтение письма Белинского. Но это не всё. Вы обращайтесь, если будет нужда. И без всякого стеснения. Только у меня одно условие… оно может вас удивить…
— Говорите. Обещаю не обидеться.
— Не подходите к рулетке.
Честно говоря, Саша не знал, когда Фёдор Михайлович впервые сел играть.
— Действительно странное условие, — усмехнулся Достоевский, — я даже не думал в этом направлении.
— Да? Ну, и отлично. В таких случаях я всегда рад ошибаться.
— Александр Александрович, — проговорил Достоевский, — я не считаю сейчас себя невиновным.
— Кроме письма Белинского было что-то ещё?
— У нас действительно было намерение действовать против правительства. Мой долгий опыт, тяжёлый и мучительный протрезвил меня и во многом переменил мои мысли. Я был тогда слеп и верил в теории и утопии.
— «Намерение»! Согрешили в мыслях? — усмехнулся Саша. — Тогда всё человечество нужно расстрелять. В полном составе! По поводу специфического греха «веры в теории» вы можете дискутировать со своей совестью или Господом, но к юридическим практикам это не имеет ни малейшего отношения.
К очередному семейному обеду слух о Сашиной литературной благотворительности уже успел облететь Петербург и вернуться в Зимний. Что говорило о том, что Достоевский усердно работал на Сашину добрую славу.
Масло в огонь подлил неизвестно откуда взявшийся слух, что Саша выдал Достоевскому половину своих наличных денег. Что было неправдой. Отцовской тысячей Сашины финансы не ограничивались. Мелкие бизнесы вроде открыток, конфетти, китайских фонариков и шампуня уже приносили сравнимый с отцовскими гонорарами доход. Да и жалованье штабс-капитана капало потихоньку.
— Это правда, что ты подарил 500 рублей политическому преступнику Достоевскому? — поинтересовался папа́.
— Никакой он не преступник, — возразил Саша. — Уж, не говоря о том, что помилован.
— Деньги тебе на руки выдавать нельзя.
— Надо же мне было как-то реабилитироваться за деда. И мне кажется лучше потратить деньги на Достоевского, чем на десять мундиров от Норденштрема.
— Твой дед в реабилитации не нуждается!
— Он уже ни в чём не нуждается. Это я нуждаюсь.
— В хорошей порке.
— Может быть. Легче будет в глаза смотреть таким, как Фёдор Михайлович.
— Значит то, что ты сказал Достоевскому, что считаешь его приговор несправедливым, тоже правда?
— Неадекватным, — уточнил Саша. — Считаю, буду считать и всегда считал.
— Вы это и обсуждали битых три часа?
— В основном, нет. Мы говорили о его книгах. О «Бедных людях» и «Хозяйке».
— Болтают, что ты в таком возрасте, когда простительно любить сказки. Нашёл у Достоевского единственную сказку «Хозяйка», теперь везде расхваливаешь и говоришь, что автор опередил время на столетие.
«Сказочка, да, — подумал Саша, — особенно по степени эротизма».
