Царь знал, что в первую брачную ночь его юница не поймёт ничего из того, что он будет говорить, но он любовно смотрел Марии в глаза, которые говорил гораздо больше того, что он нежным шёпотом шептал ей в объятьях – глаза в глаза, синие глаза в чёрные глаза. Откуда царю было знать, что придётся по вкусу дикой царице и любовный опыт царя, да и сама она окажется невероятно способной ученицей в плотских схватках-игрищах в царской опочивальне. Понравится юнице-царице быть любимой женой царя, щедрого на плотские ласки, даром что ли преподнёс ей на свадьбу такой знаковый мистический подарок – золотое блюдо, на котором лежал драгоценный платок в жемчугах…
А в их первую ночь Иван шептал Марье в чистых предварительных ласках перед тем, как лишить юницу девичества и похитить её девство:
– Не бойся меня, потому что я люблю тебя, и никогда не обижу, потому что у нас с тобой, любимая один Бог в сердце, имя которому Любовь… Хочу любить тебя одну и только одну, как любил Анастасию, которой никогда не изменял при её жизни… Только ты одна, и больше мне никакой женщины не надо, я не варвар и не мусульманин, которому по Корану положено четыре официальные жены… Я русский православный государь Иван, бесконечно влюблённый в свою юную невинную царицу Марью…
Потом Марья быстро обучится и азам русского языка, и азам любовной технике, причём в последнем преуспеет гораздо больше, чем в первом, ибо обнаружит в себе тёмное дикое природное начало женской разбуженной плоти, превращающейся инструмент невероятного наслаждения тела и необузданной рамками приличия похоти в царской опочивальне.
Своему такому же дикому в проявлениях чувств и поступках брату Михаилу Темрюковичу, царица Марья признается через какое-то время:
– Царь Иван был верен мне в первую нашу брачную ночь, когда дико наслаждался моим девичеством и потом, когда, сделав из меня опытную женщину, внушил мне, что только в тёмном чудовищном наслаждении открываются райские врата на нашей грешной земле… И ещё он невероятно силён и нежен как мужчина… Даже когда я кричала от боли и страсти, умоляла оставить меня в покое, от его безумных нечеловеческих ласк, он снова набрасывался на меня, как на новую женщину… Ему требуется много женщин для его плотской любви, а он твердит мне одно: ты только одна у меня, любимая, принимающая разные ипостаси женственности… Он приучил меня к тому, что ему мало одной женщины… И он восходит на ложе опочивальни для ласк со мной, как на плотскую битву со многим женщинами… возможно со всеми красивыми женщинами мира… Он приучил меня к тому, что боль и сладострастие в двух своих ипостасях слились у меня в одну ипостась чудовищного, просто безумного наслаждения любви и ненависти одновременно… Что-то тёмное природное царь Иван пробудил в Марье на царском ложе…
Откуда было знать дикой кабардинке-юнице, которую за глаза в Москве придворные называли «невежественной черкешенкой», что Иван-царь в этом втором браке нашёл то, что искал, обрёл для себя «тёмную пару» для любовных похотливых игрищ, в чём царь преуспел, сорвавшись с цепи благочестивого первого брака с царицей Анастасией. Как он был рад, что Мария в их любовных схватках не понимает его язык, на котором он выговаривал все свои комплексы и подозрения… Как он был рад, что он обрёл тёмную пару, в которой ему можно выговориться без осознание того, что его собственную темноту души поймёт «тёмная невежественная черкешенка», кусающая его от боли и чудовищной чувственности…
А Иван говорил о своих детских комплексах, страхах, мучающих его из глубины подсознания, ведь он вынужден был на смотринах и свадьбе познакомить свою невесту со своим глухонемым несчастным братом Юрием. И надо же Марья и Юрий понравились друг другу с первого взгляда, потому, что не говорили на русском языке, только изъяснялись жестами и какими-то только им понятными телодвижениями.
А в опочивальне, Иван говорил, что Юрий дан ему божьим Провидением, сравнимым с божьим наказанием: быть с родовым грехом в каждый миг и навсегда, навечно чувствовать напоминание о грехе матушке Елены и батюшки Василия. Ведь перед своей казнью любовник Елены Глинской признался юному Ивану-государю, что к его появлению на свет он, Иван Овчина, не имеет никакого отношения. А ведь тогда многие придворные с подачи опекунов-казнокрадов Шуйских намеренно распускали жестокие слухи, что Иван-государь – бастард и выблядок от порочной связи Елены Глинской и Овчины…
