Но как же ловко умница-царь в актуальной на все времена полемики с изменником показывает корыстное мурло измены, заставляя Курбского нелепо и жалко защищаться. Грозному стал известен во всех подробностях карательного похода отряда Курбского в составе литовских войск на Новгородские земли. Тогда многие русские деревни и даже церкви и один монастырь были разграблены и сожжены. В знаменитом письме Грозного царя и из Вольмара в Ливонии, написанном в 1577 году Курбский прямо и без околичностей обвинён в осквернении и сожжении многих церквей и святых мест. В ответном письме жалкий русский изменник, выступивший на стороне врага против своих же русских братьев по крови, оправдывается. Мол, во время того набега на Великие Луки он «особенно» заботился о том, чтобы изо всех сил предотвратить сожжение монастырей воинами войска литовской армии, которые были под его началом. А единственная церковь и монастырь были осквернены и сожжены литовскими татарами-мусульманами в его отсутствие, будь он рядом, не допустил бы осквернения и, тем более, сожжения.
В этом знаковом эпизоде переписки царя, далеко не праведника и прикрывающегося святой славой предков изменника Курбского, принципиально не упоминается о сожжении деревень и страдания проживающих там крестьян: каждая воюющая сторона, и русская, и литовско-польская считала это нормальным и не требующим покаяния. В случае с русским изменником из знатного рода Смоленских и Ярославских князей следует подчеркнуть, что бедные крестьяне, чьи дома и деревни сжигались, были русскими соотечественниками изменника. Между прочим, ради чистоты исторической истины и неистребимой Божьей Правды, что святой благоверный князь-воин Фёдор Смоленский, Ярославский и Можайский в составе татарского войска Дюденя сжигал многие города, включая и Можайск, куда он пришел править, выгнанный братьями из стольного Смоленска.
Переписка Ивана Грозного с изменником Андреем Курбским любопытна прежде всего тем, что она началась с начала реализации вынашиваемой идеи опричнины как борьбы с боярской изменой до конца опричнины страдающего русского царя, мучившегося тем, что его, «тирана» в 1571-м и 1572-м году могли бы сдать врагу сами же воеводы русские, испытавшие на своей шкуре тиранство. Грозный внёс лепту в историческую борьбу русского инакомыслия с тиранией великодержавной. Пусть Курбского многие тогда, да и сейчас считают первым русским диссидентом, бросившим через свою измену Отечеству вызов «кровавому тирану». Но просвещенный тиран Грозный знал истинную цену своему бывшему другу, совпавшую с мнением о Курбском польских проповедников: князь был поистине великим человеком по происхождению и близости к царю, по должности высшего военачальника в Московии; имел счастливую судьбу изгнанника, раз его такими почестями и богатствами осыпал король.
Только такие «счастливые» изменники-перебежчики, как Курбский или Власов, свободно могли бы сдать в лапы врагов Руси и России кровавого тирана Грозного – крымским татарам хана Девлет-Гирея в 1571 и 1572 годах, и тирана Сталина гитлеровцам в Отечественной войне 1941–1945 годов.
Выступление Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 9-8-1946 г.: «Или другой фильм – «Иван Грозный» Эйзенштейна, вторая серия. Не знаю, видел ли кто его, я смотрел, – омерзительная штука! Человек совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников, как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского Ку-Клукс-Клана. Эйзенштейн не понял того, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его. У Эйзенштейна старое отношение к опричнине. Отношение старых историков к опричнине было грубо отрицательным, потому что репрессии Грозного они расценивали, как репрессии Николая Второго, и совершенно отвлекались от исторической обстановки, в которой это происходило…. В наше время другой взгляд на опричнину. Россия, раздробленная на феодальные княжества, т. е. на несколько государств, должна была объединиться, если не хотела подпасть под татарское иго второй раз. Это ясно для всякого и для Эйзенштейна должно было быть ясно. Эйзенштейн не может не знать этого, потому что есть соответствующая литература, а он изобразил каких-то дегенератов. Иван Грозный был человеком с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет. Это уже формалистика. Какое нам дело до формализма, – вы нам дайте историческую правду. Изучение требует терпения, а у некоторых постановщиков не хватает терпения и поэтому они соединяют все воедино и преподносят фильм: вот вам, «глотайте», – тем более, что на нем марка Эйзенштейна. Как же научить людей относиться добросовестно к своим обязанностям и к интересам зрителей и государства? Ведь мы хотим воспитывать молодежь на правде, а не на том, чтобы искажать правду».
