– Он что – с ума сошел?.. Да я его за такие гнусные проповеди – к ногтю… Раздавлю…
– Прошу тебя, не делай ему никакого вреда… Если бы ты не увидел моих слез и рыдания, я никогда бы не призналась тебе в том, что он требовал с меня покяния – за наших умерших детей, за мою болезнь смертельную… – она тяжко вздохнула и еле слышно прошептала. – Что посланы гневом Божьим за непослушание… страшное ослушание… своеволие греховное и суетное…
– Мне в душе свет пресек своими страшилами, так и твою душу решил сторожить – не выйдет… Пусть хоть в твоей душе свет мерцает… А от клыков сторожа одна только боль – и ничего больше… Я уж ему…
– Ничего не делай ему из-за меня… – спокойно и обреченно сказала Анастасия. – Умоляю тебя, если не хочешь повредить мне и нашему маленькому… – Она стыдливо показала на свой округлившийся живот. – Заклинаю, если не хочешь сделать нам все худо, не делай ему, Сильвестру, как, впрочем, и Адашеву ничего плохого… – Она задумалась и сказала, как на духу, на пределе человеческой искренности. – Ничего дурного им не делай – при моей жизни… Я ведь слово ему дала, что никому и тебе в первую очередь не расскажу о его требовании покаяния – за ослушания, прегрешения и грехи наши большие и малые… Пообещай мне…
Иван взял себя в руки и сказал:
– Хорошо, обещаю… Ничего плохого им не сделаю… Только…
– Что только?.. – встрепенулась тревожно Анастасия и обратила на него свои горящие нездоровым блеском глаза.
– Только я их отдалю от себя…
Анастасия на мгновение задумалась и уточнила:
– Прошу – только не сразу отдали… И не волнуйся, что нас лишили молитв, хождений к святым Можайским местам, приношений обетов о спасении и благополучии нашем… То война и провидение…
– Скорее коварный умысел… поморщился Иван. – …Провидение здесь не причем… Но возвращаться в столицу надо, ладо мое… Тут ничего не попишешь… И война, и непогода, и поп окаянный, все оказались против нашего паломничества в святые обители – Ферапонтову и Колоцкой Божьей матери… Ферапонтова хоть рядом… А Колоцкая обитель – верст двадцать туда и столько же обратно…
– Зато я к Николе Можайскому припала… Он в меня жизненные душевные силы вдохнул…
«Знать бы, на сколько – надолго или?.. Ей так надо было помолиться, приложиться к святыням, причем гораздо больше, чем мне, здоровому и невредтмому…» – подумал Иван с сожалением о том, что его душевный страж Сильвестр всегда, как раньше, так и сейчас во время Можайского путешествия, выступал резко против признаков наружного благочестия – хождений по святым местам, обетов и приношений.
Иван закусил рот и ни словечка укора не произнес ни Сильвестру, ни Адашеву, все время помнил, что поп с царицы святое честное слово взял – молчать и каяться…
А дорога назад из Можайска в Москву, при спешном возвращении в столицу царя с больной царицей в жуткую ноябрьскую распутицу – к тому же без каких-либо лекарей и лекарств – была просто ужасна. Царь с ужасом и отчаянием глядел то на размокшую дорогу и лошадей, то на изможденную царицу, которой тяжело давался путь со святых мест неудавшегося паломничества. «Неужто мы такие с ней несчастливые – русский царь с царицей, что все против нас, и война, и непогода, и люди многие?..» – стучала одинокой тоскливой птицей мыслишка в царской забубенной головушке.
По-прежнему лил нудный серый ноябрьский дождь. По раскисшей изъезженной дороге еле плелся царский санный поезд. Лошади, и рыжие, и пегие, и гнедые все казались одного цвета – темно-вороными от струившегося по их спинам и бокам холодного дождя. Выи лошадей одинакового вороного цвета казались на редкость беззащитными и тонкими. «Только у моей больной лебедушки шейка нежная и белая, а у них у всех вороные – только у всех беззащитные и тонюсенькие, не хочешь, так все равно случайно удавишь» – размышлял Иван. Он почему-то обратил особое внимание на тонкость лошадиных шей от слипшихся от дождя и грязи грив.
Когда сани буксовали, и лошадям было тяжело вытаскивать из колдобин сани, от лошадей шел пар. Если бы не сильный дождь, то пахло бы потом лошадиным, но дождь лил и лил… И сами сани, и поводья, и одежды возниц – все было мокро и все раскисло, так же как и жухлые листья на раскисшей, чавкающей дороге…
Рыданья все ближе и ближе подступали к горлу царя, когда он вглядывался в размытые страданием черты царицы, сидящей неподвижно на мягком сиденье и обложенной подушками. Иван нежно обнимал и поддерживал Анастасию, смотрел на нее, не шевелясь, и видел, что ей очень тяжело дышать, она как-то неестественно осторожно переводила дыхание, словно не решалась вздохнуть и выдохнуть во всю грудь.
– Постарайся, заснуть, ладо мое… – голос его дрогнул. – Хотя бы вздремнуть… Дорога слишком длинная и тяжелая…
– Отчего слишком?.. – спросила она тихо-тихо. – Пока ты со мной, ни дорога, ни жизнь мне не тяжелы… Царь с царицей, пока они вместе все вынесут и любы каверзы жизни преодолеют…
