«А вдруг магистр замер и не спешит посылать своих послов к царю только потому, что навел тайные мосты с Августом? – мучительно думал Алексей Адашев, не отрывая взгляда от своего мыска сапога, размазывающего сор и грязь по полу парадного крыльца государева подворья. Только удачное стечение обстоятельств в Ливонии и в Литве выручит нас с Сильвестром… Почему я не уломал царя ударить по Крыму?.. Решительный удар с лихвой возместил бы промедление в Ливонии, потерю там военной инициативы… А теперь жди только самого непредсказуемого… Зачем только Данила отдал в руки короля своих пленников – князя Семена Бельского и ханского советника Моисея?.. Говорит, повязали словом чести, и от хана, ринувшегося за ним в погоню, не убежал бы… А что толку, что убежал?.. Медали золотые царь дружине вручил, воеводу обласкал – да все это, как мертвому припарки… Крым надо было брать в свои руки и Старицкого на трон сажать вместо Ивана… Всех недругов Москвы можно было бы великой политической интригой повязать… Чего стоят добытые в Крыму среди прочих трофеев послания короля Августа хану, в которых король обещал выплачивать ежегодное пособие Девлет-Гирею, чтобы только хан с недруга нашего московского саблю свою не сносил… Какой бы простор для внешней дипломатии открылся – с Августом, с султаном, с магистром, когда бы с царем Иваном мы бы хана укокошили или прогнали, а потом бы и с царем разделались, как с царицей… Со Старицким мы бы жили душа в душу – наместничали бы братом в благодатной Тавриде и в ус себе не дули – и нам приятно, и государству хорошо, явная польза… Король бы Август у на в кулаке был бы с его данническими обязанностями хану, от которых мы бы его освободили со Старицким Владимиром Андреевичем и его ретивой матушкой Ефросиньей… А тут с царем дурным Иваном одни только лихие подозрения и никакой благодарности за труды праведные денно и нощно… Прав Сильвестр, говоря по-своему: греховного черного кобеля никогда до праведности не отмоешь добела… Раз так, то не жалко никого, ни царицы, ни царя… Себя, Сильвестра, брата жалко… Не сдобровать нам всем – в случае чего… Только какой быть развязке?.. Место ведь Можай мистическое – чего угодно здесь можно ожидать… Царь ведь как-то намекнул с хмурым выражением лица – неизвестно кому может помочь Никола… Захочет Руси поможет с царем православным, захочет Литве с королем латинским… Вот и жди здесь быстро иль подолгу, как вол обуха, и все без толку…»
– Ну, ладно, поговорили – и будя… – прервал тягостное молчание на крыльце Иван. – Вроде дождь немного сбавил… Нам с царицей в Лужецкий Ферапонтов монастырь самое время собираться… Вы с нами – или как?..
Только отъехать в Можайский Лужецкий монастырь и приложиться к мощам святого преподобного инока Ферапонта не удалось… В разгар самого приготовления к отъезда «к Ферапонту» царя с царицей в Можайск вместо поджидаемых ливонских послов прискакали обляпанные грязью русские гонцы с западных границ и сообщили, что еще в самом начале осени в Вильно король Август и магистр Кетлер заключили соглашение, по которому Ливонский орден отходит под протекцию Польши и Литвы. Сам Кетлер, как заинтересованное лицо под защитой польской короны и на правах польского вассала, по слухам должен получить в качестве наследственного владения, Курляндию и Семигаллию, с титулом герцога… Эти страшные вести, выбившие из колеи, царя, были не столь оскорбительными и губительными, как сопутствующая им весть о вспыхнувшей на западных границах войне…
Уже в середине-конце октября, насладившись полугодовым перемирием и не дожидаясь его окончания, магистр Кетлер собрал объединенные отряды из ливонских меченосцев и наемных пришлых немцев и открыл военные действия против Москвы. Это случилось сразу же после подписания договора Кетлера с королем Августом, когда магистр и рижский архиепископ отдали королю в залог крепости Мариенгаузен, Лубан, Ашерат, Дюнненбург, Розитен, Луцен с обязательным условием заплатить ему семьсот тысяч гульденов по окончании войны, а король обязался восстановит целостность Ливонии и даже разделить с орденом будущие завоевания в русских землях.
Гонцы передали царю донесения нескольких его западных воевод о том, что магистр удвоил, если не утроил, себе число сильных воинов и, зная, что русские силы в Ливонии незначительны и долго не будет достойного подкрепления в связи с полугодовым перемирием, выступил на русских за месяц до срока, указанного в перемирной грамоте. Многие воеводы не ждали появления войск магистра у своих крепостей, особенно, в ужасную грязь осенней распутицы, памятуя прошлый опыт ведения военных действий.
Выступив из места сосредоточения ливонских войск, из крепости Венден, на подходе к Юрьеву-Дерпту, Кетлер наголову разгромил прозевавшего появление неприятеля воеводу Плещеева. Более тысячи русских воинов – вместе со своим неосторожным воеводой – не успевшим даже отдать приказ зарядить свои пушки и ударить по коварному неприятелю, остались лежать в грязи на месте жестокого скоротечного боя.
