Языки пламени, подгоняемые сильным ветром, тучи дыма с пылающими головешками, неслись к Кремлю, и невероятно быстро уже лизали стены дворца. Оставленная всего на мгновение без присмотра, Анастасия в своей спальне видит страшные языки адского пламени, ощущает прогорклый запах въедливого черного дыма, слышит рев и стон бушующего вокруг бездонного океана огня, треск разрушаемых строений и срывающихся вниз балок. А с ней никого… Даже служанок и сиделок вместе Магдалыней… И она вдруг понимает, что ураганный пожар пришел за ней, как и напророчил ей в Можайске Сильвестр – вот он гнев Божий за их греховное непослушание с царем… «Грешили, ослушались Бога и добрых наставительных советов – получите гнев и кары Господние по грехам и ослушанию» – она вспомнила эти слова попа и его поднятый ввысь устрашающий палец… Сильвестр ведь тоже грозил ей геенной огненной за ослушание царево, за его нежелание внимать указаниям и наставлениям ближних советчиков… Тоже грозил пожаром, огнем, все в пепел обращающем – только она побоялась все рассказать о пророчестве попа супругу… И так намекнула только по секрету Ивану о гневе небес, что напророчил Сильвестр – может, зря даже намекнула?.. Ведь словом повязал страж души царевой и ее царицыной, застращав гневом Божьим – и вот он, налицо… И вот этот огнь бесовский на Москву, на дворец спущен… И мне уже все сильней и страшней сжигает нутро огненный недуг и горячка… Вот и достал меня огнь беспощадный, пожег, чтобы разлучить царя с царицей…»
К Анастасии, наконец, врываются служанки, доктора – она никого не узнает… Ни священники, ни доктора не могут ее успокоить. В затухающем сознании Анастасии в диком нервном припадке бьется одна жуткая мысль: «Все пропало… Все пропало… Все, как тринадцать лет назад, пожар в год свадьбы… Ничего не изменилось за тринадцать лет – тот же огонь и тот же ужас… Не останется ничего живого, один только черный пепел как символ исчезновения, смерти… Все пропало, а я так цеплялась за жизнь – изо всех сил, молениями… Все пропало – теперь уже никто мне не поможет… Прав Сильвестр оказался, предрекши геенну огненную мне в гневе Божьем… Все пропало – пропала я… А царь?..»
У Анастасии отымаются руки и ноги, и она теряет сознания еще до появления во дворце царя. Иван велит вынести бездыханную обезумевшую Анастасию из дворца и отвезти в загородный дворец в Коломенском, что в нескольких верстах от Кремля. Он не покидает супругу до тех пор, пока она, наконец, оказывается в относительной безопасности…
Иван бестолково топтался около кровати, метавшейся с закрытыми глазами в тяжелом бреду, выкрикивавшей что-то жуткое и нечленораздельное – ей чудилось, что даже в Коломенском ее и трех сыновей окружает пламя, готовое их поглотить и обратить в пепел. Неожиданно Анастасия открыла глаза и, узнав среди многих склоненных лиц лицо царя, слабым жестом попросила удалиться посторонних… Когда они остались одни, она горько промолвила не своим, каким-то чужим далеким голосом:
– Прав Сильвестр оказался… Тогда в Можайске… Во время нашего с тобой последнего паломничества…
Иван не нашел ничего лучшего, как возразить:
– Почему – последнего… Мы еще поедем с тобой к Николе Можайскому… Помолимся ему… И Ферапонтову обитель, и Колоцкий монастырь посетим, к мощам Ферапонта приложимся… Потом к чудотворной иконе Колоцкой Божьей матери – чего нас лишили наши недруги…
Она попросила его наклониться и строго и горько сказала с печальными глазами страдалицы:
– Пообещай мне исполнить одно… После моей смерти…
Иван невольно отшатнулся:
– Ну, что ты… К тебе спешат лучшие европейские доктора – они неременно спасут тебя…
Она слишком серьезно ответила:
– Никто уже не спасет меня… Прав оказался страж души твоей… И моей, выходит… Гнев Божий достал, как ни бежали мы от него… Ты пообещай все же, что выполнишь мою последнюю просьбу…
Он досадливо всплеснул рукой:
– Ну, конечно, же обещаю… Только почему последнюю просьбу?.. Что ты говоришь, Анастасия – опомнись… Какой гнев?.. Да я этого попа из-под земли достану за его страшилы… Меня запугал, вот и тебя…
Она слабым жестом и умоляющим взглядом упросила выслушать ее, ибо ей трудно было говорить и она в любой момент могла снова потерять сознание:
– Выполнение просьбы нужно для спасение наших детей и моих братьев, нашего рода Захарьиных… Сейчас ты все поймешь… Сильвестр тогда в Можайске, знаешь, за что мне гневом Божьим пригрозил?…Мол, гневный Господь царский столичный град выжжет за грехи моего семейства, а дьявол конским вороным хвостом пепел по клочкам и закоулочкам разметет…
Она задыхалась, сделала паузу, чтобы отдышаться, но умоляла не перебивать ее, чтобы выговорить нечто тайное и заповедное… Единственно, на что обратил внимание Иван – она сказала не «царское семейство», а «мое семейство»…
