Когда Анастасия открывала на мгновения свои глаза с нечетким затуманенным взором, Иван, думая, что она способна все же услышать его безумные обеты, шептал, что он готов в одно мгновение пойти на любые жертвы. Вплоть до того, что отказаться от Ливонии, которая вызвала камень преткновения между советчиками ближней Думы и царем с царицей. Откуда было знать тогда безумному от горя и несчастному царю всю правду о заговоре и заговорщиках-отравителях?..
Анастасия умирала в страшных мучениях, в бреду, стонах и нечленораздельных криках. Она только всего раз, сумев собрать все силы и волю, чтобы донести исповедальную мысль до любимого супруга, отчетливо прошептала:
– …Теперь я знаю, как умирала твоя мать Елена, родной… Так же страшно… Береги детей и себя… Прости меня за все…
– За что, за что прощать?.. – простонал Иван. – За что, Боже, все это ей и мне – за что…
– Прости меня… – она задыхалась и снова теряла сознание. – Выполни мою последнюю просьбу, родной, не мсти… Мне будет так легче… там…
Она откинулась без сознания, еще дыша – но ее часы или даже минуты уже были сочтены. После ее последних слов Иван на коленях перед своей любимой и единственной царицей уже не ее, а свою собственную судьбу вручил Господу… Конечно, он выполнит и ее последнюю просьбу, если останется в здравом уме…
В пятом часу дня 7 августа 1560 года царица Анастасия преставилась…
Горе и отчаяние царя были неутешны и граничили с безумием… Может, на буйное или тихое помешательство были главные надежды заговорщиков-отравителей масштабного династического и внешнеполитического заговора против царского семейства, царя с царицей?..
Почему он остался тогда жить – царь Иван Грозный эту загадку не разгадает до конца своей жизни…
Летописцы и очевидцы кончины и похорон первой русской царицы отмечали, что никогда доселе общее народное горе не выражались так искреннее, сильно и отчаянно. С царем горевал не только двор, но вся Москва, погребая первую любезнейшую русскому сердцу царицу…
Когда несли ее бренное безжизненное тело в Девичий Вознесенский монастырь Кремля, народное рыдание заглушало церковное пение. Было такое страшное столпотворение, что духовенство и знатные вельможи были даже оттеснены от гроба «народной царицы», любимицы и покровительницы юродов, блаженных и нищих. Плакали все: и богатые, и бедные, и враги, и друзья ее, и неутешные спасители, и жалкие отравители – всем было жалко царицу Анастасию…
Но громче всех и неутешней рыдали московские нищие, обливаясь горючими слезами за погибель своего ангела-покровителя, которого они называли в единый голос «матушкой-царицей». Им богатеи и царедворцы хотели на похоронах раздать положенную по такому обыкновению щедрую милостыню – только плачущие нищие оказались от нее, не желая ни капельки утешения и откупа в этот день всеобщего горя. Чуждались всякой отрады и корысти в сей день черной печали и траура…
Шедшего за гробом любимой супруги царя Ивана, выплакавшего все глаза, черного от горя, вели под руки братья, такие же опрокинутые и раздавленные трауром – ничего не понимающий глухонемой Юрий и испуганно-подобострастный Владимир Старицкий. Царь шатался, как пьяный, еле волочил ноги, голосил и бил себя кулаками в грудь. Только владыка-старец Макарий, заливаясь слезами, поддерживая и утешая, еще дерзал напоминать царю о твердости духа христианина и подчиниться воле Господней… Но и душевный митрополит не мог утешить и наставить на путь истинный своего наставника… Впрочем, кто знает – каков он путь истинный?..
«Зачем мне жить? И не лучше сойти с ума, как с наезженной знакомой колеи привычных царских дел? – сумеречно задавал свои вопросы Иван, когда заколачивали крышку гроба. – Что унесла с собой в могилу первая царица?.. Все?.. А чего мне оставлять – и за что?.. Ничего мне больше не надо – чего и кого мне еще желать?.. За что ее так сурово наказали – безгрешную?.. За что так со мной обошлись – с таким, какой я есть, каким уродился, и каким подохну?..»
