Не этого слова благодарности ждал от друга-царя тщеславный боярин Андрей Курбский. Заскрипел он в бессилии зубами, закрыв глаза, повторяя про себя в тихой ярости к царю и всему его семейству только одно страшное слово – «Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…»
С тяжелыми плохими предчувствиями – после разговора с Курбским – предстал Иван перед Анастасией. Заговорил с ней через силу, усталым голосом, словно под тяжестью обрушившегося здания дружбы, которое строилось Бог знает сколько много лет, да обрушилось в одно мгновение. Вспоминал с тихим ужасом Иван ненавидящие глаза Курбского при прощании – и худо на душе становилось…
И с женой, которой скоро рожать, разговор долго не зачинался… Положил царь Иван свою буйную головушку царице на колени, а та его нежно гладила, как маленького мальчугана, по головке.
– …Устал я в последнее время, милая, настолько, что даже сон не берет… Лежу с открытыми глазами и взываю разумом, чтобы в сон упасть и во сне море увидеть… И в сон не проваливаюсь, и моря не вижу… Встаю – и иду бояр и советчиков слушать… Даже сил нет с ними ругаться… Им то кажется, что они меня убедили и переубедили, мол, пора на Тавриду идти, воспользовавшись тяжелым положением хана… Мол, пора втянуться в войну затяжную – на многие годы, а то и на века – с турецким султаном… – Иван взял руку Анастасии и прижался к ее теплым пальчикам губами. – А я… – Он тяжело, обессилено вздохнул. – Худо мне, милая… Вот сегодня я нашел неожиданное объяснение, которое не находил в споре с боярами – почему нельзя идти на Тавриду и ввязываться в войну с султанам и в авантюру Вишневецкого – принять его, отъезжика, с Каневом и Черкассами, чтобы король взбеленился… Смоленск с Черниговом, Стародубом, Новгород Северским и Рыльском – мои главные, веские доводы… Собрал в кулак эти весомые доводы, которые все боярские наскоки и боярские нездоровые бредни – об необходимом Руси крымском походе – все перевесят… Да только смоленским доводом и словом обидным неосторожным друга обидел – считай, что потерял…
– Не Курбского ли? – спросила Анастасия.
– Да, Андрея… – выдавил из себя удивленный Иван и, подняв медленно голову с колен Анастасии, заметил, что она разволновалась и даже покраснела. – Как-то неудобно вышло… Приписал ему то, чего нет и, наверное, никогда не будет… Мол, король Сигизмунд-Август и папа римский только спят и видят, как Курбского перетащить на свою сторону и использовать его воеводский талант, например в крестовом походе христиан против неверных… Чуть с языка не слетело: вот используют тебя в походе на Константинополь, а после его взятия папа и король тебя перенаправят против русских. Неловко вышло как-то, теперь уже ничего не поправишь – я ведь его безосновательно обвинил, что он мое место хочет занять…
– Это как?.. – непонимающе спросила Анастасия и покраснела пуще прежнего. – Место моего супруга?..
– При чем здесь твоего супруга?.. – Иван поморщился и покачал головой, надо же, куда нелепый разговор повернулся. – …Место царя не прочь бы занять тщеславный князь Ярославский… Обидел я его сгоряча – возможно, и друга потерял, и врага на всю оставшуюся жизнь приобрел… Вот она такая правда русская – говоришь ее и не знаешь, выколет или не выколет она глаза старому другу твоему…
Анастасия долго и напряженно молчала, как бы отстраняясь от Ивана. Потом снова тяжело вздохнула и с неловким придыханием, показывающим, что ей очень тяжело дается вопрос, все же спросила Ивана:
– Скажи, почему ты меня в царицы выбрал из десятков и сотен девиц на царских смотринах в Москве?.. Ведь там столько красавиц было, и из родов более знатных и богатых, чем наш, а ты выбрал меня – почему?..
