Прошли похороны, все пошло по-старому. У Лиды совсем кончились силы. Она все делала, как робот. Ходила на работу, механически выполняла домашнюю работу. На большее ее не хватало. Дом, наверное, пришел бы в запустении, но Оля с Мариной изо всех вил старались поддерживать чистоту и порядок. Дочери очень жалели мать. Анатолий продолжал прежнюю жизнь, постоянно пил, уходил, когда хотел, когда хотел приходил. Из дома стали пропадать вещи. Девочки пытались говорить с матерью, но она ушла в себя, ничего не слышала и не видела.
Как-то, Лида долго не могла заснуть и съела снотворное, таблетка не помогла, тогда она съела еще одну, потом еще и еще. Ей повезло, она спала в одной комнате с девочками, и старшая, случайно проснувшись, заметила, что с матерью что-то неладно. Потом была скорая, а потом психиатрическая больница, где раньше лечился муж.
В больнице врач долго расспрашивала Лиду о ее детстве, о жизни с мужем, Лида скупо отвечала на вопросы. Ей назначили какое-то лечение, но состояние отупения, в котором она последнее время находилась, не проходило. Лида целыми днями сидела одна в коридоре на диванчике, ничего не делая. Даже на приходы дочерей она реагировала равнодушно, девочки ей рассказывали о школе, о том, что дома все хорошо, но мать их не слушала.
Лида была в больнице уже около двух недель, когда врач позвала ее для очередной беседы.
– Это ваши девочки вчера приходили?
– Да, мои. – Лида механически отвечала на вопросы врача.
– У вас очень милые дети. – Врач пыталась как-то разговорить женщину.
– Да, – та равнодушно отвечала.
– Только им, к сожалению, очень не повезло с родителями, прежде всего с матерью.
Лида впервые посмотрела на доктора сначала с интересом, потом в глазах у нее появилось недоумение и злоба.
– Это еще почему? – Лида уже вовсе не выглядела равнодушной.
– Потому что вы для них такая же «чудесная» мать, как ваша была для вас. Только ваша о вас еще худо– бедно заботилась, а вы от своих дочерей просто сбежали!
– Вы! Да как вы можете! Вы же все знаете! Моя мать пустила в дом отца, который меня чуть не зарезал!
– А вы то, чем лучше! Пустили папашу алкоголика в дом, да еще и устранились от происходящего. Вот сидите тут уже две недели и упиваетесь жалостью к себе. А дети ваши там со своим папочкой мыкаются, да и еще и к вам нужно бегать, передачи носить!
Лида задохнулась от гнева, ей захотелось ударить врача. Та видимо это поняла, потому что сказала: «Идите! И думайте! Если здесь ничего не надумаете, так вся оставшаяся жизнь и пойдет под откос! А жалеть себя и мамашу с папашей проклинать – не выход!
Всю ночь Лида не спала, она думала над услышанным.
– А, ведь она права! Дети-то мои брошенные! И это я их бросила! Да и мамашу все-таки жалко. Всю жизнь как-то прожила скособочено, не по-людски, а ведь тоже счастья хотела. Но я-то, у меня-то есть еще время! И Вера ведь живет же, хорошо живет! А ведь родители у нас общие!
На следующий день Лида попросилась на выписку. Доктор не возражала.
Вернувшись домой, она, первым делом, окончательно выгнала мужа из дома, сообщив, что падает на развод. Лида сказала мужу, что он может встречаться с девочками, когда трезвый. Она не первый раз все это говорила, но, сейчас, произошедшие с ней изменения, были настолько заметны, что Анатолий быстро собрал немногочисленные пожитки и ушел. Он переехал к родителям, вскоре опять «подшился», устроился на работу и изредка встречался с дочерьми. В ее жизни не произошло никаких внешних изменений, она по-прежнему ходила на работу, растила дочек, уделяя им гораздо больше внимания, чем раньше. Иногда она ездила на кладбище на могилы матери и отца, которые лежали рядом.
По всей видимости, ей удалось примириться в душе с родителями и с самой собой.
ИСЦЕЛЕНИЕ ЗА ГРАНЬЮ
Семен Петрович лежал в психиатрической больнице с короткими перерывами уже много лет. Его болезнь, а болел он шизофренией, по мнению врачей, вошла в свою конечную стадию. Это означало, что Семен Петрович абсолютно утратил интерес к жизни, целыми днями лежал в постели, был крайне неряшлив. Его буквально силком приходилось тащить мыться и заставлять менять пижаму и постельное белье. Также приходилось напоминать и о завтраке, обеде и ужине. Единственное, что его хоть чуть-чуть интересовало, это было курево. Раньше Семен Петрович мог попросить у кого-нибудь у товарищей по несчастью сигарет или папирос, последнее время он просто докуривал чьи-нибудь бычки. Иногда кто-нибудь из пациентов давал ему сигаретку-другую.
