Африканцы — народ очень веселый и смешным им кажется все что угодно. Меня, допустим, лягнула жирафа, я извиваюсь и ору от боли, а все вокруг помирают со смеху; у нас отваливается колесо, а все веселятся до упаду; убегает из нашего плена редкостный экземпляр — это вызывает оживленнейшее веселье, как только животное исчезает вдали... Животное ударом копыта свалит охотника на землю, во время очистки дерева от ветвей кто-нибудь свалится с ветки или просто так кого-нибудь удастся попугать... для смеха причина найдется в любой момент.
Нашим сотрудникам каждое утро было совсем неохота подниматься, а вечером им ни за что не хотелось ложиться спать. Они допоздна засиживались около костра, развлекались что есть духу и хохотали до упаду. Я все никак не мог понять, что же это их так могло смешить каждый вечер. Наконец, мне удалось получше изучить их язык, и тут до меня дошло, что они разыгрывают самые настоящие театральные представления. И что вы думаете? Это они представляли нас. Абсолютно все, по их понятиям, забавные события прошедшего дня, изображались в лицах при свете костра. Изображение было, прямо скажем, невероятно точным, а веселье — нам, европейцам, просто недоступное.
Самое необычное рождество в моей жизни мне пришлось отпраздновать в Африке, в лагере Набисва. Остался я в полном одиночестве. Аборигены все до единого ушли в деревню есть, пить и танцевать. Мне же не оставалось ничего другого, как потратить пять шиллингов на курицу и бутылку красного вина. Торопиться было некуда, я лениво поджаривал курицу на костре, потягивал вино и грустил. Вино было из самых дорогих, но казалось мне совсем невкусным.
<p>Генерал с кочергой</p>Когда в племени туркано рождается ребенок, его купают — это первое и последнее купание в жизни. А теперь представьте ту вонь, которую они распространяли по всей округе! Мы от этого страдали ужасно.
Во время отлова под Исиолой мы четыре раза меняли команды охотников, каждая была из какой-нибудь другой области, но "представители" туркано были везде одинаковы. Кикуйя, которые тоже ловили для нас зверей, переселились от них на другой конец лагеря. Хоть они тоже не очень-то увлекались гигиеной, даже им невмоготу было это выдержать. В нашем лагере отвратительно воняло даже тогда, когда туркано в нем отсутствовали.
Маррей по большей части сидел в самолете, так что ему не приходилось так туго. Хуже всего было нам — мне и мальчикам Маррея. Говорят, человек ко всему привыкает. Это неправда. Вонь преследовала меня даже в самые драматические моменты охоты, когда я забывал обо всем на свете.
Однажды я окончательно обозлился.
— Больше этого терпеть нельзя, — сказал я Джонни, — я научу их мыться. Вдруг получится.
— Бвана, если позволите, я пойду с вами.
Джонни приготовил фотоаппарат, который он почти всегда таскал с собой, так как был страстным фотолюбителем. Помню, первая пойманная под Исиолой жирафа едва не стоила ему жизни.
