Ляпунов рассказал, что донские казаки, ехавшие осенью в Москву для разговоров о войне с Крымом, останавливались, как и всегда, у него в доме и совещались с ним обо всём. Он собрал тогда всю «рязанскую верхушку» и выяснил, что помещики, живущие на юге, за Ряжском и далее, хотят этой войны, ибо помнят старые татарские набеги и очень боятся их. Жители же самой Рязани, а также дворяне, сидящие по сю сторону Оки, куда татары не достигают, хоть и не перечат, но пойдут неохотно.
– А сам ты како мыслишь? – спросил Филарет.
– Никак, владыко, не мыслю и за сим делом к тебе приехал. Видишь ли, не нужна нам война эта – не сулит нам прибытку, а тяготы придётся поднять немалые! Но не хотим и с казаками в разлад входить – много пользы от них видим, торговлю ведём.
– Здесь такожде мыслят. Нельзя нынче в ссору с казаками входить, и ты, друже, ратуй у себя за поход!
– Буду ратовать, Филарет Никитич!
– Что ещё хотел яз спросить?.. Да! А мужики деревенские верны вам?
– Крепостные наши? – удивился Прокопий. – А как же, батюшка?.. Не разумею и вопроса твоего!.. Мои хрестьяне творят, иже указую! Вот разве черемиса малость упрямится – неисправно оброк несёт, – но то далече, и немного их. А к чему речь ведёшь, владыко?
– Говорят, за Курским посадом каки-то люди появились, что учат мужиков господ своих бить, так вот, может, и у вас то же?
– Неслыханное дело, владыко! А в Курск на той неделе племянник мой едет – укажу ему всё разведать и тебе отпишу без медленья.
– За то спасибо.
– Когда ж решили вы в поход идти?
– Ничего ещё не решили, друже, но готовимся усердно. Приходи ко мне в середу посля вечерни – будет Пушкин, а может, и государь. Тебе рады будут. Потолкуем обо всём, и ты сам всё увидишь.
Расспрашивая далее своих гостей, Филарет разузнал, что в Рязанском краю были хорошие урожаи, народ не бедствует и никаких волнений там нет «Новый дух», столь распространённый в дворянстве и среди вольных городских людей, совершенно не затронул деревенского пахаря. Только вернувшиеся беглые вели речи о новых порядках и о молодом царе, да ещё монастырские крестьяне, задавленные неслыханными поборами, отказывались кое-где от платежей и прогоняли сборщиков. Вся же основная масса сельского населения относилась к московским событиям глубоко равнодушно, а в местах более отдалённых даже ничего о них и не знала.
Братья ушли в раздумье и думали каждый о своём – ни тот, ни другой, видимо, не были довольны свиданьем со знаменитым митрополитом и некоторое время молчали.
– Вот каки делы туто! – неопределённо произнёс Прокопий.
– Ты это про что?
– Так, смекаю, иже слышал. Дома скажу. Но вельми умен владыка – вот бы кому патриархом-то быть!
– Да, не нашему дураку Игнатию чета! А непонятно, почему мужиков боится? Про верность спрашивал!
– Стало быть, не повсеместно верность-то сия! Мало мы ведаем – чаще езжать сюда надо.
Когда своротили в переулок, заметили чернобородого парня в рыжем полушубке, тоже свернувшего вслед за ними, и сейчас же вспомнили, что он стоял близ романовского дома, когда они выходили, и посмотрел на них. Свернувши ещё два раза в переулки, они остановились у протопопа Грузинской церкви, причём рыжий полушубок не отставал от них.
Радушный протопоп ждал уже гостей к обеду и, как ни любопытен был, отложил расспросы о посещенье Филарета до вечера, не нарушив трапезы ни одним праздным словом. Откушавши постной пищи, братья отправились на покой и улеглись в отведённой им горнице на покрытых тюфяками лавках. Но спать не хотелось – то ли несытно поели, то ли мешало душевное беспокойство; через некоторое время Захар спросил:
– Ты о чём хотел поведать, когда сюда шли?
– Отстали мы, в норе своей сидючи! Время тут бежит – на тройке не догонишь, а мы сидим! И столь неважнецки ныне баяли у владыки, что размотался яз мыслями и сон не в сон…
– Да о чём мыслишь-то? На меня, что ли, серчаешь?
– И на тебя, и на себя, и на него! Не след было говорить ему о сватовстве твоём! Кто ж его знал! Думали по-хорошему!.. Ан Шуйские-то не токмо что не в милости живут, а, гляди, как бы снова в ссылку не угодили! Чую, грызня идёт тут по-прежнему.
– Уедем к себе, и плевать нам на всё!
– Как был ты дитей, так и остался! Дале своей нелепой заботы ничего не зришь!
– А не по чести Филарет Никитич отказал мне! Не о многом, кажись, и просил-то, а он отказал! И даже зыкнул!
– Да ты своей просьбой и себя и меня в напасть завёл! Нам треба ругать Шуйских, не свататься к ним! Владыка нас за дураков почёл. Теперь и Пушкину и царю расскажет!
– Пусть себе говорит! Не боюся яз никого! А коли бы Шуйские отдали мне Наталку, так и был бы яз им другом!
– В своём ли ты разуме, Захарко?.. Шуйские, како Филарет учил, зарезать нас хотят, врагами чтут!.. Иль ты уж не Ляпунов боле? – весьма серьёзно сказал Прокопий и пытливо взглянул на брата.
– Ну, ну! Яз пошутил! Николи Ляпунов другом Шуйскому не будет! – ответил Захар тоже серьёзно и, помолчав, прибавил очень тихо: – Ежли не возьму у них девку, так всажу Василью нож в брюхо!..
