– Не согласен? – строго и жёстко спросил Шуйский. – Ну, так и дружбы с тобою боле нет! Хотел тебе на помин вещицу подарить – перстенёк вот этот! – Он поднёс к лицу Аникия свою руку с бриллиантом на пальце. – Да теперь вот тебе! – И той же рукой показал ему кукиш. – А что дале будет – сам ведаешь: весь твой долг без медленья на правеже взыщу! Прощай! – И, злобно взглянув на собеседника, боярин взял узелок и поднялся, чтобы уходить.
– Княже! Отче! Постой! Василь Иваныч!.. Будь по-твоему! Отцы и деды Шуйским служили, и яз не отойду! Раб твой есмь до гроба! Не серчай, прости!
– Ну, вот так-то лучше. Мы не злопамятны. Вставай, садися, слухай дале!
– Слухаю, кормилец, приказывай!
Князь снял с пальца золотой перстень и, почистив камень о кафтан, поднёс его к свечке, Алмаз заиграл всеми цветами.
– Как думаешь – двадцать рублёв, стоит?
– Аглицкий лал! За двадцать, пожалуй, не купишь.
– Давай-ка перст! – и он надел купцу на крючковатый указательный палец своё кольцо, – Вот, носи! Дарю тебе по дружбе! Постой, не благодари, а слухай! Поноси ты перстенёк сей с неделю и всем его кажи, а потом тайно мне верни и заяви на розыск, что у тебя его украли казаки, и требуй ты, чтоб искали его в дому у атамана Сергея Корелы. А когда там найдут, то и признаешь его своим, и тогда он твой и пребудет. Понял?
– Смекаю, батюшка! Ну, а коли там не найдут?
– Беспременно найдут! Не сумлевайся!
– Верую, княже! Да токмо ежели не найдут, не простит мне Серёга сего оговору.
– Говорю, не сумлевайся – дело верное! А в случае чего – уплатишь ему пеню десять рублёв: не велика шишка атаман казацкий – простой мужик есть. Ужли и тут ломаться будешь?
– Нет, боярин! Спасибо тебе за милости твои. Век не забуду! Корелу же сего и сам яз не терплю.
– Но про меня нигде ни слова!
– Понимаем, родимый! Будь покоен – на пытке не скажу! А ещё вот како дело есть. Собирались мы у попа Савватея, о нуждишках своих судили, ну, и о протчем побаяли, како и везде теперь. Война подходит, а народ сего вельми не хочет, и чуют купцы заваруху на Москве. Время шаткое, и неведомо – удержаться ли царю на своём столе! Ну, и тебя мы помянули… Дескать, не худо бы тебя в ту пору царём крикнуть! Нет у нас иного государя, окромя тебя, батюшка Василь Иванович!.. И говорили они…
– Не теперь сие! – перебил Шуйский. – Не хочу и слушать! Жди время! Ныне же о том нигде ни слова! Иначе и мне голову снесешь и своей не удержишь!
Утром, после обедни, Филарет Никитич принимал в своём доме за малой трапезой известных рязанских дворян братьев Ляпуновых – сыновей покойного своего друга и соратника. Старший из них – Прокопий Петрович – был видный, статный красавец, лет за сорок, с открытым лицом, неглупым, бойким взглядом серых глаз, русой бородкой и размашистым жестом. Младший же – Захар – молодец среднего возраста, не так красив, худощав, рыжебород, чуть кривобок (одно плечо выше другого), но с доброй улыбкой на женских губах и мягкостью во взоре. На обоих были надеты щегольские бархатные кафтаны с золотыми шнурками, красные сафьяновые сапоги и шёлковые пояса. Угощаясь ягодной наливкой, братья с провинциальной неторопливостью расспрашивали митрополита о его жизни в ссылке, о московских делах и сами рассказывали о своей Рязани. Сообщив о большом пожаре в городе на самый Серьгов день, когда сгорело пятьдесят дворов, и о внезапной смерти старика Сумбулова, Прокопий Петрович поделился и своей радостью: выдал он дочку за младшего сына сего покойного старца, за того самого Онисима, что весною вместе с Ляпуновыми перебежал к царю Дмитрею из годуновской рати.
– Что с Сумбуловыми породнились, то добре! – мягко поучал Филарет. – Отцы-то ваши всю жизнь лаялись, а сыновья ишь, на дружбу пошли! Благослови Господь.
– И ведь как дело-то вышло. Крепко полюбилась моя Катюшка тому Ониске – на коленях умолял меня. Ну, яз согласился, а его родитель-то и слышать не хотел родниться с нами. Шибко затосковал молодец – боялись мы, сопьётся либо ещё худче сотворит. Стал яз девку свою на замке держать. Да тут и помре старик Сумбулов – таково пречудно Господь помог!
