Димитрий волновался, не знал, что делать дальше, был недоволен и Пушкиным, и патриархом, и этой некстати учинённой молитвой. Лишь только её кончили, он прекратил дальнейшее заседание Сената и, ни на кого не взглянув, ушёл к себе.
Оставшиеся бояре не торопились расходиться. Одни стояли, не трогаясь с места, в недоумении и раздумье, другие, окружив Пушкина, подхалимно славили его на все лады или же, собравшись кучками, шептались друг с другом. Братья Голицыны, Мстиславский и Гермоген, удалившись в соседнюю писцовую и, без стеснения, прогнав оттуда двух подьячих, обменивались мненьями.
– Да, таки опасно! – говорил один из братьев, – Ещё одна такая гроза, и, гляди, как бы башки не слетели!
– Спасибо Пушкину, – сказал другой, – выручил!
– Что ж Пушкин! – возразил Мстиславский. – Кабы Гаврилка с нами был, так давно убрали бы!..
– Кого убрали бы?
– Да что ж ты за олух!.. Вот сию скамью бы отсюда вынесли!
– Ну, ну, разумею!.. Не ругайся!
– Дивны делы твои, Господи! – произнес Гермоген. – Расстрига бояр срамит, а нам хоть бы что! Стоим как стуканы!
– Не хошь стоять, так вались на брюхо! Ха-ха!
– Чего гогочешь? От души говорю! Тут бы и броситься на него всем вместе и кончить! И народу объявить!
– Дите в сединах! – буркнул Мстиславский. – Аль ты не видел, как наши сейчас там Пушкина улещают да перед Романовым ползут?
– Согласья нет! И трусы мы! Ничего не добьёмся!
– Терпение, владыко! Дай срок!
– Терпи, пожалуй, – заметил Голицын. – А вот вчерась из Рязани Кикин приехал и сказывал, что Ляпуновы решили там от всей земли царю челобитье писать, чтобы казнил Шуйских и других протчих. – Он значительно взглянул на Мстиславского.
– Ну, сего не боимся! – ответил тот. – Но треба и нам не мешкать – московская чернь тож не за нас!
Не торопясь, с важным видом, они выходили на лестницу.
А Димитрий Иваныч, придя в свой кабинет, шагал некоторое время из угла в угол, не имея никакого желанья чем-либо заниматься, и вдруг почувствовал голод – он с утра ничего не ел. Потребовал вина, закуски и, позавтракав, прилёг на мягкой лавке. Волнение понемногу утихало, он скоро заснул и спал до вечерни. Встал хотя и печальный, но успокоенный, умылся холодной водой и послал за Пушкиным; тот вскоре явился. Царь без запальчивости, как бы в раздумье, пенял ему за его речь в Сенате, обижался, что боярин не только не поддержал царского слова, но ещё и перечил весьма настойчиво и неприлично.
– Дорогой Дмитрей Иванович! – ответил тот, взглянув недружелюбно, – Коли ты собираешься воевать с князьями, то надобно не речи обидные им говорить, а послушать совету Басманова Петруши и взять под стражу дюжину голов, допросить их всех на дыбе, а потом и видно было бы, что дале нам творить! Скрутили бы их скоро в бараний рог, и никаких заговоров боле не бывало бы. Не в первый раз говорю тебе об этом!.. А коли сего не хочешь, так изволь в мире с ними жить и не язвить уколами! Не обессудь на смелом слове, но кабы яз не выступил, так они ушли бы, посля заседанья, с великой злобою к тебе, да ещё подумали бы, что ты по моему наущенью творишь! А мне и без того житья нет от ужимок ихних! – закончил он, не скрывая раздраженья.
Не изжитая ещё печаль помогла Димитрию сдержать свой гнев, не вспылить на эту непочтительную речь, – он только блеснул глазами, но промолчал и невольно подумал: «Воистину последнего любящего друга схоронил ты!» Пушкин заметил и необычную сдержанность царя и трогательную его грусть – стало жаль его.
– Прости, государь, – сказал он тихо и задушевно. – Не смирно рек тебе. Но гневить не хотел… Говорю же прямо, оттого что люблю тебя.
– Верю, Гаврила Иваныч. Но обидно бывает, когда не чуют меня близкие друзья мои.
– Друзья чуют, Дмитрей Иванович! Потому и бают от сердца. А вот недруги, что сладки речи говорят, смотри-ка – опять головы подымают. Весьма берегчись тебе надо и Басманову больше воли дать на всяких розысках. Всей душой прошу тебя, дорогой мой, о своей безопасности помыслить!
– Спасибо, боярин! Отныне всю мою охрану поручаю капитану Якову Маржерету и его полку.
– Ну, хоть сие, и то добре! И без охраны ни шагу со двора не делай. Обещай мне это.
– Обещаю, Гаврила Иваныч, – будь по-твоему!
