– Мы благодарствуем боярам, – начал он полным голосом, – членам Сената нашего, на добрых хотеньях, всем вам здравия желаем и тож благословенье Божие на ваши головы зовём!
Бояре поклонились.
– Вы лучшие от земли руссийской и к доброму сердцу вашему мы повсядень стремимся – хотим в любови с вами жить, в мире и верности вместе трудиться на благо отчизны нашей! И горько нам было узнать то, что мы узнали: сей заговор, как и летошний, без сумнения гнездится не в стрелецких полках, а в чьих-то хоромах! Розыскные сказы и домыслы туда ведут! Не о вас, зде предстоящих, говорю, а вообще о богатеях московских. Пойманные злодеи сказали, что вор Андрейка Шеферетдинов обещал им по тысяче рублей за убиенье наше, да Господь снова спас меня от ножа изменников! Но где было взять нищему Андрейке такие деньги? Не боярская ли богатая мошна за ним стояла? И почто сей безвестный дворянин на меня руку поднял? Никогда он со мною не баял, никаких обид от нас не принял и для злого умысла причины не имел! Не ясно ли, что рука иная, высшая рука водила Андрейку на измену!
Он на минуту остановился, как бы собираясь с мыслями: давно не говорил столь откровенно с боярами. Начав спокойно и желая в плавной царской речи лишь намекнуть им о сущности дела, он, постепенно распаляясь, дошёл до прямых упрёков, но отступать не хотел. Взглянул, ища поддержки, на Филарета – тот потупился, посмотрел на Пушкина и, встретив раздражённый взгляд, несколько смутился и произнёс печально:
– Мне очень жаль, что нет любови в вас! – Опять остановился, помолчал, и вдруг, вспыхнув, блеснув очами, он громко, с гневным надрывом крикнул: – Доколе будете заводить смуты и бедствия на Руси?! Она и без того страждет – разве вы хотите довести её до распада? В чём вы можете винить меня?.. Распускаете слухи, что яз не истинный Димитрий, – но обличите меня и тогда вольны лишить меня жизни! Меня признала матушка, и дяди мои, и ближние мои, да и сами вы знаете правду мою, а всё же враждуете супротив меня! – Он встал с места, горячий и негодующий. – Яз вопрошаю вас – почто не любите меня?! Зачем умышляете на меня зло?! Говорите хоть единый раз в жизни прямо! Скажите здесь свободно и просто – чего хотите вы от меня?!.[17] – Голос его срывался, лицо пылало, руки ходили помимо воли, взгляд перебегал с одного на другого. – Вы смерти моей жаждете! Вот что вам нужно!.. – кричал он на всю палату. – Но яз не дамся! Яз вижу козни ваши!.. Яз покажу злодеям!.. Будьте вы трижды прокляты!!. Анафе… – Он опомнился и замолчал, дико озираясь, в крайнем волнении.
Едва царь кончил, как весь Сенат заорал разными голосами: «Облыжно, государь! Верны тебе! Смилуйся! Все за тебя!.. Не суди так!.. Сохрани Бог!» Многие упали на колени, братья Нагие плакали, патриарх читал молитву.
– Государь! – крикнул среди общего гама Пушкин. – Дозволь слово молвить! Прошу князей, бояр высокородных вниманье уделить!
Шум постепенно стал стихать.
– Положа руку на сердце, скажу тебе правду, государь Дмитрёй Иванович, и пусть Господь Бог карает меня тут же, коли солгу хоть на йоту! Правда же моя вот какова: не токмо бояре, здесь обретаемые, но и всё наше боярство, по всей православной Руси, держит верность своему царю великому и радуется ныне милости Божией к тебе, государь наш! Повсеместно благодарит Господа за спасение твоё! А ежели найдутся серед нас лиходеи-изменники, так николи за них бояры не вступятся, ибо твои недруги – наши недруги, государь! Казни их без милости, мы же о твоём здравии Господу молиться не перестанем!.. Обидно, нестерпимо больно слышать нам гневные речи от любимого царя нашего. И отколь идут нареканья сии? Из воровских сказов идут – будто награду великую кто-то обещал им за злое дело! Вот отколь идут! Но ведь такую награду могли обещать и не бояре: разве мало на Москве богатых людей – купцов, гостей именитых? А ещё вернее объяснить это тем, что сей мерзавец Андрейка просто солгал стрельцам; никакой награды он им не дал бы – обманом их прельстил! И можно ли такие измышленья всерьёз брать! Бояре же токмо и жаждут службу свою вернейшую показать и милость от царя-батюшки заслужить!
– Верно, боярин! – кричали вокруг. – Правильно! Спасибо, Гаврила Иваныч! Здрав буди!
– Да здравствует государь – отец наш Дмитрей Иванович! – возгласил Пушкин, покрывая всех. – Умрём за него! Клянёмся в верности до гроба!
– Клянёмся! Готовы умереть! – орали бояре, довольные тем, что Пушкин сумел пресечь опасный гнев царя и заступился за них своевременно.
– Но должны мы, – продолжал боярин, – успокоить встревоженное сердце государя-батюшки! Помолимся за него сей же час! Споём здесь всем хором молитву за царя! Владыко-патриарх, благослови паству твою!
– Пошли Господь! – ответил Игнатий. – Во имя отца и сына и святого духа! Начинайте!
И сам запел торжественную молитву, другие подтянули, и скоро около сотни голосов огласило своды старинной залы, раздаваясь по переходам и этажам дворца.
