– Ну не скули! Держи вот! – он дал ей червонец. – Сей же час неси своего зелья и ничего не бойся – никто не обидит!
– Даже коль и предстанет он, так меня не потянут к допросу, государь царь-батюшка?
– Аль тебе царского слова мало?! Беги сию минуту!
Зелье было доставлено и употреблено, как указывала Матрёна. Видимо, оно подействовало: больной к вечеру стал заметно стихать, не метался, жар постепенно спадал, появилось ровное дыхание, минутами прояснялось и сознание – было похоже на общую поправку. Вечером Димитрий опять зашёл к нему и, видя, что бедняга как бы успокоился и задремал, ушёл к себе с надеждой на лучший исход, Но в ночь царя разбудили и сказали, что проснувшийся Отрепьев просит его к себе. Надевши халат и туфли, Димитрий вошёл в его комнату и был поражён необычайной переменой в лице своего друга. При свете стоящего у изголовья пятисвечника было хорошо видно, как страшно он похудел и побледнел, нос заострился, бескровные губы утончились, ввалившиеся глаза блестели особым выражением, руки – кости да кожа – лежали поверх одеяла. «За попом скорее!» – тихо приказал царь своему спальнику и подошёл к больному. Тот слабым движеньем головы и глазами пригласил царя сесть на постель и нагнуться, потом зашептал с одышкой и хрипотою:
– Прощай!.. Милый, родной!.. Не уходи… При тебе хочу!.. – с трудом преодолевая приступы кашля, говорил Григорий.
– Да что ты, Гриша! Дорогой мой! Мы ещё поживём! Рано ты спужался!
– Нет, милый! Чую!.. Сон сейчас видел дурной. Про Шуйских! Берегися их и беспременно казни!.. А ещё царевну Оксинью видел… Плачет!..
Он замолчал. Димитрий сидел, нагнувшись к его лицу, и тоже готов был расплакаться. Прошло несколько минут, когда, собравшись с силами, больной снова заговорил очень тихо:
– Вышли вон бабу! Царь выслал сиделку.
– В последний раз, как видел её во Владимире, дар получил. Дала она на помин крест кипарисный, с Афону. Святыня! На себе ношу… Как помру – отдай к Спасу на Бору. Люблю церковь сию, и она тож любила!.. – Лицо его просветлело, глаза открылись, но, казалось, не видели ни Димитрия, ни всего остального. – О пречудная святая девица! – заговорил в большом волнении, чуть поднимая обе руки. – Помолись ты…
Но тут опять закашлялся, ужасно побледнел и умолк. Некоторое время были слышны лишь тяжкие хрипы из трудно вздымавшейся груди.
– А ещё вот что, – снова зашептал он, успокоившись и приоткрыв глаза, – грамотка её… Письмо боярское… Помнишь?.. В ларце моём лежит. Прими немедля… Яз нашёл… – Он остановился, как бы в усталости, и переводил дух; было заметно, что, напрягаясь из последних сил, он непременно хочет сказать ещё что-то. Отдышавшись, продолжал едва слышно: – Нашёл яз, кто писал сие! Не сказал тебе – огорчать не хотел. То друг…
Но здесь голос его упал настолько, что нагнувшийся к самым его губам Димитрий ничего не разобрал. Видимо, силы оставили его – лицо вытянулось, застыло, глаза полузакрылись, и царь, сочтя это кончиною, опустился на колени. Но умирающий, снова оживившись, довольно явственно произнес:
– Прощай! Здрав буди!.. – И, открыв глаза, любовно взглянул на Димитрия. – Поцелуй меня!
Поп с причастием уже дожидался у двери и немедленно приступил к обряду, а царь, утирая слёзы, отошёл в передний угол и, взяв там красивую заграничную шкатулку, вынес её в коридор и велел спальнику отнести в свой кабинет. Григорий не сказал больше ни слова и, положенный на сено под образа, к утру скончался.
Вернувшись к себе, Димитрий открыл принесённый ларец и нашёл там письмо царевны, боярскую угрозную грамоту, какие-то записки хозяйственного характера, черновик его письма к Марианне и другие бумаги, которые не стал рассматривать, и задумался. Предсмертные слова Григория волновали его: так и не сказал покойный – кто из бояр писал злостное письмо! Однако назвал его другом… Много ль у него друзей – все наперечёт! И вот один из них оказывается скрытым врагом! И он не может найти его! Тревожно перебирая всех их в памяти, он не мог остановиться ни на ком и чувствовал, что дружба со всеми ними была отравлена. Захлопнув шкатулку, он убрал её в шкаф, ключ от которого всегда носил с собою, – там хранились кинжал и платье Ксении, её вышитый платочек и записочка со стихами.
Крепко скорбел царь о потере вернейшего друга, похоронил его со всей почестью, самолично проводил до могилы и простился, едва удерживая слёзы. Боярин Пушкин и митрополит Филарет, идя за гробом позади царя, тихо беседовали.
– Государь мне было сказал, – поделился Филарет, – чтоб яз обедню служил и отпевал бы усопшего…
– Ну, и почему ж ты не отпевал?
– Ужли не разумеешь? Яз про себя в молитвах его по старому имени поминаю.
– Да, да! И впрямь забыл! Пречудна судьба человека – ведь простой же подьячий был болярин-то Григорий новопреставленный.
– И прозывался на моём дворе Прошкой Беспалым. Это ты дворянство-то ему в Литве пожаловал!
– Удачно это вышло и помогло нам!.. А знаешь ли, что яз думаю? Не отравила ли его колдовка эта зельем?
– Не диво было бы! А почему так мыслишь?
