Этот разговор глазами, более красноречивый, чем словесный, подействовал на угнетённую душу Романова – он видел ясно, что Шуйский не хитрит с ним, что заговор, пожалуй, стоит твёрже и прочнее, чем это предполагают в царских кругах. Но всё же княжья уверенность показалась нахальной.
– Не много ль о себе думаешь? – спросил он, стараясь выдавить надменную усмешку на своих губах.
Но князь всё понял, не обиделся и зашептал отрывками:
– Суди сам!.. Един Гаврилка остается!.. Без тебя не справится! Ужли не чуешь?
– Да ты про что? – отступил на шаг Филарет, не желая переходить на откровенность, и в самом деле насмешливо улыбнулся.
– Про что?.. Хе-хе!.. Про близкую свадьбу царёву вспомнил – трудно будет без тебя на таком празднике справляться!
Оба помолчали, всё до конца понимая, но ещё не вполне доверяя друг другу и чувствуя всю нудную напряжённость важной минуты.
– Так благослови же, отче! – снова очень серьёзно сказал Шуйский и склонил голову.
– Благословить?!. – нерешительно бормотал владыка. – Тяжко сие… Помоги, Владычица!..
– Иного нет исхода!
– Ох, ох!.. – Он глубоко вздохнул. – Ну!.. Ин быть по-твоему!.. Во имя Отца и Сына! – Филарет широко перекрестил князь-Василья, быстро затем схватившего и поцеловавшего его руку – Но Игнатьево подворье – мне!
– Клянуся в том!
– И никому ни слова!
– Клянуся паки!
Не мог стерпеть своей опалы «государев благодетель» Филарет Никитич, и Шуйский, верно угадав его настроения, вовремя к нему подступившись, получил благословение на все свои замыслы. Залучить в свою ватагу Романова для заговорщиков было чрезвычайно важно, и Василий не поскупился на обещание ему патриаршего сана, о коем и было сказано достаточно внятно. Правда, он уже обещал этот сан другому своему сообщнику – Гермогену, а в разговорах с братьями высказывался против них обоих, но это его не смущало: он твёрдо знал, что патриархом станет тот, кто ему в то время будет нужен.
Приближалось время, когда бояре, не довольствуясь уже возбуждением народных низов через своих челядинцев и пользуясь некоторой расшатанностью правления, должны будут перейти от слов к действиям. И можно было думать, что теперь в кружке Шуйского уже заканчивались все приготовления к решающему государственному перевороту, возвращающему «святую Русь» на старую, избитую, но выгодную для бояр дорогу.
Пасха в том году была 19 апреля, когда уже сошёл снег, вылезла на луговинах травка и развертывающиеся на солнышке берёзовые почки угощали жителей ароматом весны. Долгий пост кончался так называемой Светлой заутреней – ночной торжественной службой, в которой церковное пение было похоже на игривую плясовую песню, привлекавшую в храмы буквально всё население столицы. Возгласы «Христос воскресе!» раздавались как в церквах, так и на улице, причём люди обнимались друг с другом и трижды целовались, поздравляя с праздником; особенно пользовались этим обычаем молодые парии, христосуясь с девицами, зная, что отказа в пасхальных поцелуях не бывает. После заутрени шли разговляться, то есть снова вкусить скоромной пищи, ели творожную, освящённую в церкви пасху, яйца, масло, а у многих и праздничное пиршество начиналось с этого ночного часа, заканчиваясь под утро пьяным разгулом.
Димитрий Иванович принимал поздравления в Успенском соборе, целовался со своей матушкой, с патриархом и боярами, наделяя каждого красным яйцом с золотыми буквами и с красивым рисунком. Он был искренно рад празднику – после говенья и сурового поста во время Страстной недели на него живительно действовали напевы пасхальной службы, казалось, и сам он возрождался к какой-то новой, бодрой жизни. Весна в природе будила весну и в его невесёлой душе, напоминала прошлогоднюю стоянку в Путивле и поход на Москву, преисполненный таких светлых надежд, смелых прожектов, просвещенных дерзаний! Куда девались теперь все его мечты о преобразованиях государства – о школах, книгах, театре, учёной академии, разговоры об отмене гнусных обычаев старины, об освобожденье женщин и прочем? Ничего он не осуществил за этот год и даже убедился, что и в следующие ближайшие годы не осуществит – вот только разве военное дело немного обновит с помощью Маржерета, да ещё расшевелит бояр польскими балами и танцами, когда приедет Марианна! Но всё же радостное настроение как-то само собою воскрешало и эти почти заглохшие надежды, хотелось верить в лучшее и что-то делать для счастья, как своего, так и всех окружающих.
