Внезапный отъезд Филарета Романова в свою ростовскую митрополию, незадолго до Пасхи, вызвал, как и следовало ожидать, большое недоумение в боярских кругах, хорошо знавших близость его к царю и зашептавшихся по сему случаю. Хотя Филарет и сообщал всем, что едет по своему побуждению к пастве своей и давно уже туда собирался, но этому не очень верили, да и хмурый, насупленный вид митрополита говорил о другом.
Владыка и в самом деле был весьма уязвлён царским указом о выезде – его блестящее положение в столице как царского любимца и важнейшего члена Сената разбивалось в прах этим переселением в далекий, глухой Ростов. Честолюбивые мечты о патриаршем сане отодвигались в туманную даль, и было ясно, что теперь, если Игнатий и будет смещён или умрёт, его место займёт не он, Филарет, а новый ставленник Шуйского – Гермоген. Этого малограмотного и хитрого архиерейчика ныне предпочтут ему, высокоумному и учёному родственнику царя – Романову, вскормившему Дмитрея в юности!.. Нелегко проглотить такую обиду, но ещё труднее, во много раз хуже видеть и сносить боярские косые взгляды, наглые их усмешки, ощущать радостное их злоречье за спиною! О, как ошибся он в царе Дмитрее!.. Но… он, Филарет, не из таких, что легко сдаются, а царь не таков, чтобы с ним нельзя было потягаться, – это не Иван Васильевич и не Годунов Бориска! Всего вероятнее – он через неделю одумается и вернёт к себе своего друга, а если нет, то… Тут впервые пришла в голову мысль о действительной борьбе с царём: если от него приходится терпеть позор, то, может быть, с другими людьми, в иных условиях дело пойдёт иначе?.. Мальчишка, видимо, зазнался до того, что позабыл лучших друзей и благодетелей, вероломит и нос дерёт, не считаясь ни с чем! Но сносить безропотно оплеухи самодура он не в силах – не научился смирению ни в тяжкой ссылке, ни в монашестве и обиды своей не прощает. Да и время теперь не то, чтобы помыкать князьями, как холопами, – кругом шаткость немалая, и сколь прочен сам Дмитрёй – тож неведомо. Пока нужно смолчать, а там видно будет! Ни от чего зарекаться не след! В таких мыслях он спешно собрался к отъезду и, ссылаясь на Великий пост, не устроил даже прощального обеда со своими почитателями.
Василий Шуйский преднамеренно застал владыку в церкви Спаса на Бору, где тот стоял вечерню перед отъездом, и, оказавшись с ним наедине в тёмном углу, у гробницы святого Стефана, сказал тихо, но очень вразумительно:
– Здрав буди, владыко Филарет Никитич, – светлый друже наш! – Он упёр на последние слова.
– Благодарствую, княже! – ответил тот, взглянув пытливо, и, помедлив, как бы догадываясь о невысказанной княжьей мысли, прибавил: – От дружбы не бегу, но впервые от тебя слышу…
– Впервые, да не впоследние!..
– Ну что ж, дай Бог! – ответил Филарет холодно и хотел уйти.
– Владыко! – остановил Шуйский. – Ужли и теперь не веришь искре моей? Помяни моё слово: не успеет пасть снег – увидимся с тобой, и назовешь ты меня другом!
– Готов назвать хоть сей же час, да что тебе – сановнику – в дружбе уездного архиерея? Заутра еду!
– Сановник яз не более тебя. Но скорблю душою о выезде твоём: нешто тебе в Ростове место?.. Кто бы мог ожидать сего!.. – И, пощипывая бородку, продолжал очень тихо, как бы про себя, в раздумье: – Царский сродственник у нас в глушь едет, а дурак Игнатий патриархом сидит!.. Тут не токмо… Мм… да!..
– Что «да»? Чего бормочешь?
– Хе-хе! Так это яз! Ни к чему, друже! Не суди старика! Прощай! Но не забудь, владыко, дружбы моей! Всей душой хочу пользы тебе! – Он слегка повернулся, чтобы уходить, но остановился, пристально смотря на Романова.
Митрополит молчал, потупясь, словно соображая – говорить дальше или нет? Оба чувствовали, что эта необычайная, укромная встреча не пройдёт для них впустую – многое может за ней таиться!
– Коли сказать правду, – прошептал владыка, оглядываясь по сторонам, – так яз тоже не враг тебе! – Он дотронулся до золотой пуговицы на княжьем кафтане и посмотрел очень серьёзно.
– Отрадно слышать! Оба мы обиду терпим! Коли любовь промеж нас будет – горы с места сдвинем!..
– Так, так!.. – буркнул Филарет. – Дай Бог!..
– Разумеешь? Слава Господу!.. Благослови меня!
– Чтобы горами двигать? – спросил Филарет без улыбки, с загадочным и сверкающим, но не враждебным взглядом.
– Да! – твёрдо и решительно отрезал князь и, вскинув головою, взглянул остро в глубину архиерейских очей. – Воистину – горами двигать!
Филарет медлил с благословеньем. Смотрел со всей силой напряжённого разума в смелые, немного прищуренные глаза Шуйского, стараясь проникнуть в хорошо спрятанную душу. И уж, конечно, не намерения князя угадывал владыка – он давно и прекрасно знал их, – а измерял силу бывшего своего противника, уверенность его в победе!
Долгий, испытующий взгляд был Шуйским выдержан до конца, и лёгкой, но полной уверенности усмешкой князь дал понять, что не сочувствует раздумью собеседника.
– Никаких сумнений! – молвил он спокойно и строго. – Боже упаси!
