Отыскивая однажды собственноручный черновик какой-то осенней грамоты и не найдя его в своих ящиках, царь подумал, что бумага эта осталась у Григория, и взялся ещё раз за просмотр его шкатулки. Но прежде, чем нашёл там нужную вещь, он наткнулся на любопытную бумажку, написанную церковными буквами и на первый взгляд необъяснимо как попавшую сюда. Прочитавши её до конца, он убедился, что это – письмо какого-то монаха, находящегося где-то далеко и в бедственном положении, к своей бывшей жене; сообщалось о здоровье, посылалось благословенье детям, подписи не было. Но на чистой последней странице рукою Отрепьева было написано: «Изъято у Фил. Ник. В дому на Рождестве. Сим почерком мало кто грамотен. Буквы и крюки сходственны с тем письмом». Что это за оказия? Кто писал эту грамоту? С чьим письмом она сходственна?.. Судя по отрепьевской пометке, эта бумага каким-то образом добыта в доме Филарета Никитича, можно предположить, что писана его рукою, но дальше он ничего не понимал. А всё же такой книжный почерк показался ему знакомым. Он вспомнил октябрьский день и валивший густой снег пять месяцев тому назад. Тогда он также, заинтересовавшись способом написания боярского письма к царевне, долго рассматривал буквы и завитки – некоторые и до сих пор не забыл, и вот они повторились в этой найденной бумаге! Страшная догадка заставила его привскочить на стуле, впиться возбужденным взором в старые, порыжелые строчки… Быстро нашёл он грамоту, полученную царевной от неизвестных людей, и, положив её подле романовского письма, стал сличать отдельные черты, уклоны, заглавные буквы и росчерки. Всякое сомненье исчезло – обе грамоты были писаны одной и той же рукой!.. Он десять раз проверил это открытие – так хотелось, чтобы определение его было на сей раз ошибочным! Но ему ли – первому переписчику игуменских книг в Чудовом монастыре – ошибиться в почерке? Он узнал бы полное сходство по первым двум строчкам, по двум заглавным буквам, а тут перед ним целых два больших письма, в написании которых разобрался бы и любой писцовый ученик! Всё верно, доказано, несомненно и отвратительно!..
Теперь оставалось лишь с точностью узнать, кто писал письмо монаха к жене. Его мог написать Филарет Романов из своей ссылки, применив, для соблюдения тайны запрещённой переписки, этот безличный церковный почерк и не поставив подписи, но тогда непонятно – почему же письмо оказалось у него в доме, а не у его семьи, живущей в Костроме? Но может быть, что это и не его письмо, а кого-нибудь из его друзей по ссылке, переданное ему при отъезде в Москву для отдачи по назначению и залежавшееся у него в бумагах, забытое им… Всё возможно! Прежде, чем делать выводы, надо спокойно и основательно всё разведать, не сообщая пока никому и не прибегая к способам казенного розыска.
Димитрий серьёзно задумался – к нему вернулась и сила, и подвижность мысли, и даже изобретательство: он скоро нашёл простой способ установить истину. Оторвав от письма клочок с припиской Отрепьева (от чего текст не пострадал), он спрятан его за кафтан и, выпив, чтобы не волноваться, стакан вина, отправился к Пушкину.
Как он и предполагал, там оказался и Филарет – они говорили о минувшей Масленице, когда старая княгиня Сицкая, объевшись блинами, умерла без причащения, и о дележе её наследства между замужними дочерьми. Царь принял живейшее участие в разговоре, высказывал сужденья, задавал вопросы – к удивленью Пушкина, он казался таким же оживлённым, как в прошлом году, только не улыбался и смотрел хмуро. Потом Гаврила Иваныч рассказал о смерти своего дяди на вотчине и об оставшихся после него бумагах, старых письмах, грамотах царя Ивана, которые он сейчас разбирает и не хочет уничтожать. Пользуясь таким разговором, Димитрий совершенно спокойно сообщил, что у него тоже есть некое старое письмо, с коим он не знает что делать. Попало же оно к нему случайно: принесли челядинцы – говорят, нашли на лестнице после ухода бояр из приёмной вчера вечером, – очевидно, кто-то обронил и впотьмах не заметил!
– Вот посмотри, Гаврила Иваныч, не скажешь ли, кому вернуть?
– Кто ж его знает, – ответил боярин, повертев бумажку – рука неведома. Бросить бы, да и всё тут.
– Взгляни и ты, владыко, – предложил царь Филарету.
Тот взял и, отойдя к окну, держа грамотку в вытянутой на всю длину руке, стал читать. Но уже через минуту, в большом изумленье, обратился к Димитрию:
– Отколь сие? Каким чудом? Неужели яз потерял сие посланье на лестнице? Кажись, его при мне и не бывало!.. Диво дивное, Дмитрей Иванович!
– Дав чём дело-то?
– Моё письмо сие! Писал его из ссылки к своей половине, да отправить тогда не пришлось, и осталось оно у меня лежать в часослове, Так и в Москву привёз. Уж и забыл давно! А как попало на лестницу – ума не приложу!.. Не без греха тут, батюшка!
– Так это ты писал?
– Аз есмь!.. Да что ж ты так грозно смотришь?.. Что с тобой, родимый?.. В лице сменился!..
