Часа через два доложили о приезде царя вместе с паном Юрием Мнишком, и Марина вышла к ним в домашнем платье, без румян и белил на лице: знала, что Димитрий не любил этого, да и была безусловно уверена в естественном своём обаянье. Величавым жестом пригласив гостей занять кресла, она извинилась перед отцом за свой простой наряд и в одну секунду разглядела Димитрия с головы до ног. Он всё тот же, только, кажется, вырос немного душою – старше стал, глядит серьёзно, но никаких признаков властности и царского величия, кроме тех, что и раньше были, она не заметила. Заговорила не с ним, а со своим отцом, расспрашивая, не устал ли он от всех этих шумных встреч и что будет ещё сегодня делать. Тут же присутствовала и Марфа, тупо и неласково поглядывавшая на невестку; она зевала, крестила рот и, перебирая чётки, ёрзала в кресле от непонятного польского разговора. Внимание Марины к своему отцу в ущерб наречённому мужу почти не задело Димитрия – он и сам не собирался броситься ей в объятия; в присутствии же тестя не очень хотелось и говорить. Он некоторое время молча смотрел на красавицу и, вспоминая её же в Самборском замке, замечал в ней много нового, удивляясь перемене. Он только не мог решить – где и в ком эта перемена: в ней или в нём самом? Быть может, она всё та же, но он изменился – поумнел, приобрёл опыт и теперь видит то, чего раньше не умел разглядеть? Лицо невесты, несомненно, похорошело, но не стало от этого более привлекательным. И очи не смеются, смотрят холодновато и гордо, словно она не с женихом видится после долгой разлуки, а сидит перед худож ником, рисующим её портрет! Но он припомнил, что всё это новое проскальзывало в ней и раньше, в минуты плохого настроения или нередкой ругани с отцом, да тогда влюбленный царевич не замечал многих мелочей, теперь же это само лезло в глаза и занимало мысли. А всё же не может быть, чтобы выходило так только от его поумненья, – несомненно, изменилась в чём-то и она сама: разве в то время она усидела бы на месте, в чинном разговоре с отцом, при столь жданном свидании не бросилась бы ему на шею, не сказала бы хоть два слова от сердца?
– Как чувствует себя панна Марианна? – спросил он по-польски.
– Благодарю государя Деметрия, – отвечала она спокойно, чуть с улыбкой, – царица московская Марина Юрьевна чувствует себя прекрасно. – Она уже успела войти во вкус новой своей роли и привыкнуть к величанью московитов – упоминанье старого имени ей не нравилось.
Поговорив ещё немного о пустяках, царь и Мнишек ушли из монастыря: первый с некоторым разочарованьем от своей невесты, а второй – в полном восторге от своей блестящей дочери. Виделись они в той же самой обстановке и с теми же людьми и на другой день, причём Димитрий на этот раз догадался, что находится он в той самой Марфиной келье, где осенью была у него встреча с Ксенией, но вся горница была переделана теперь до неузнаваемости. Он был доволен такой переделкой, не хотел напоминанья о былом, но всё-таки что-то кольнуло: теперь в этой келье не только не виделось ласки, но и подползало сомнение – уж настоящий ли друг к нему приехал?.. Рука невольно ощупывала на груди, под кафтаном, царевнин деревянный крест, снятый с покойного Григория, и прошлое вставало в памяти само собою… Сверх обычных вопросов о здравии и благоденствии Марина сегодня жаловалась на плохую пищу, и царь обещал распорядиться о назначении к ней польского повара с выдачей ему всех ключей и кормовых денег.
Свидание наедине состоялось лишь в третий день, когда Димитрий явился к ней без Мнишка, а пришедшей в горницу Марфе сказал просто: «Уйди к себе, матушка!» Но оставшись вдвоём с Мариной, он опять с минуту смотрел на неё молча – любовался и недоумевал, внутренне тянулся к ней и в то же время чего-то остерегался. Заговорили по-польски.
– Почему царь так на меня смотрит? – спросила она, чувствуя неловкость от его взгляда и молчания.
– Приглядываюсь!.. Изменилась моя Марианна…
– Похорошела?
– О да! – ответил он серьёзно, но без восторга. – Красота бесподобная! Да только… Только ласки в очах не вижу!
– Ласки? – Она скривила недовольную улыбку. – Царь хочет ласки? – И взглянув пытливо, спросила, понизив голос: – А где перстенёк мой с зелёным камушком? Почему не на царской руке?
Только теперь он вспомнил про её любовный подарочек, снятый им с пальца после первого же свиданья с Ксенией и куда-то положенный!
Довольно быстро сообразил он, что надо сказать (научился уже за этот год хитрить с людьми):
– Камушек случайно выпал из колечка, и яз отдал его мастеру, чтобы вставить: завтра готово будет. Так жаль! Всё время носил его!
Она не забыла, что посол Афанасий Власьев говорил ей в Кракове, что царь носит её колечко, и, ласково положив свою руку на его, сказала просто: «Верю государю, не надо сердиться!»
И вдруг сразу стала похожа на прежнюю Марианну и промолвила с участием:
– Мой коханый чем-то недоволен? Пусть расскажет мне! Ведь я же по-прежнему – первый друг!
