Подхватив затем таким же образом под руку Гаврилу Иваныча и прогуливаясь с ним по дорожке, Димитрий сказал ему об отъезде Скопина и услышал порицание за то, что отпустил его.
– Се единственный верный тебе князь из роду Шуйских, – сказал боярин. – Бежит же оттого, что дяди тянут его на свою сторону, на измену тебе, да он не соглашается, но и… – Он оборвал, а хотел сказать: «но и с тобою быть не хочет, ибо видит всю безнадежность положения…»
Царь, не обратив внимания на обрыв фразы, высказал неудовольствие лишь на упоминание о Шуйских как об изменниках, на что Пушкин в ту же минуту отвечал, что всё это он говорит со слов Басманова, которому, пожалуй, пора и перестать верить. Меняя разговор, он спросил: хорошо ли чувствует себя царь на этом «посиденье»?
– Расчудесно! – простодушно ответил тот. – Всегда, когда яз с Мариной, мне хорошо. Она верный друг мой! И любовью пленяет неслыханной!.. – Помолчав и пройдя несколько шагов, он прибавил: – А вот когда один, то – плохо!..
– Почему плохо?
– И сам того не знаю. Думал над этим, да ничего не выдумал, – никакой причины нет, а худо!..
– Дав чём худо-то?
– Тоска меня грызёт! Такая бывает тоска по ночам, когда один, что не знаю, куда деваться! И вино не помогает! А намедни… – Он предложил сесть на скамейку под деревом и заговорил очень тихо: – Намедни, как пришёл к себе от неё, под утро, видел его…
– Кого? – спросил очень взволнованно Пушкин.
– Григорья! – ответил царь ещё тише и тоже с волнением. – Другой раз уж приходил. Впервые яз не разглядел лица, и скоро он пропал… А тут явственно зрил и приметил – звал он рукою к себе…
– Звал?.. К себе?.. О Боже!.. – не утерпел воскликнуть боярин в крайнем беспокойстве.
– Ты испужался? А вот яз так боле уж не боюсь! – прошептал царь с видимым напускным спокойствием и продолжал таинственно: – Была у меня одна колдовска, пречудесно рассказала все мои помыслы и рекла мне, что царствовать буду тридцать четыре года!..[24] Отродясь не видывал такой гадалки и верую ей! И беспокоиться нечего!
– Кто ж она такая?
– А помнишь ли бабу, что Григорья лечить приходила? Она самая! Матрёной зовут. Удивительная провидица!
– О, помню!.. Да, да…
Боярин не сказал, что не только не верит Матрёне, но подозревает её в отравлении Отрепьева, знает о её знакомстве с домом Шуйских и считает, что она всё это нарочно ему наговорила, по чьему-то наущенью, дляусыпленья его бдительности. Однако теперь это всё равно: если бы она и в самом деле ворожила – это не имеет значения, ибо кому же неизвестно, что когда покойник зовёт кого-нибудь к себе, то это перед смертью! Зловещее предзнаменованье должно исполниться с безусловной точностью, и никакая ворожея разубедить в этом не может! Но объяснить всё это Димитрию не хотелось – зачем тревожить обречённого человека? Всё равно ничем не поможешь – так пусть уж лучше верит в своё счастье… И он сказал, что надо бы отслужить панихиду по Григорию, сходить на могилку, заказать в монастыре ещё раз сорокоуст и что он, Пушкин, тоже придёт помолиться вместе с царём за упокой души своего друга.
В расстройстве чувств Гаврила Иваныч едва дождался конца вечеринки, не слушал ни музыки на каком-то новом инструменте, ни разговоров, отвечал невпопад и ушёл одним из первых. Вернувшись к себе, не заметив, как проехал дорогой, он, не переодеваясь, прямо с лестницы, направился в свою моленную, где в большой усталости, с тяжким вздохом, опустился в старое кресло перед образами. Здесь, в сумраке лампад, в запахе кипарисных икон, он, немного успокоившись, зажёг свечу и долго сидел, собираясь с мыслями, взглядывая на лики святых, прислушиваясь к тишине.
Сообщение Димитрия о ночном видении было последним и неотразимым доводом, свидетельствующим о безнадёжном положении царя, рассеивающим до конца все сомнения на этот счёт. Димитрий – накануне гибели, а вместе с ним – также и все его присные, в первую же очередь, конечно, он, Гаврила Пушкин! Скоро всё полетит кувырком, и в ужасающем провале Димитриева царствованья никому из его друзей не только не удержаться в своём дому, но и легко потерять голову на плахе! Всё это и раньше понимал Гаврила Иваныч, но странно, что только теперь, после страшного предзнаменованья, он ощутил безвыходность положения со всей силой несомненной очевидности! И только пожалел самого себя!..
