– Они уже два раза говорили мне об этом! Надоели до тошноты! И теперь вы двое тож болтаете! Токмо и слышу – заговоры, заговоры! Убить хотят!.. А где заговоры – того не знают! Кого хватать надо – неведомо! Даж оскомина претит! Не хочу боле!.. Всё в руке Божией!.. И коли у вас нет другого дела для докладу, так бывайте здравы! В конце сего мая в поход идём и авось остатни дни проживём тут с Божьей милостью в спокойствии, без палачьей работы!
– Да позволь ты, – воскликнул Басманов, хоть обыску Шуйских сотворить! Теперь беспременно найду улику! Сам увидишь!
– Князь Василий у нас на свадьбе в тысяцких ходит и вельми знатно должность сию правит, а ты хочешь осрамить его! Тебя, что ли, потом назначить на его место?!
– Батюшка! Государь наш! – умоляюще произнес Пётр Фёдорыч. – Меня хоть казнить вели, но выслушай. Ведь ничего же, кроме пользы твоей, не хотим!..
– Да говори прямо, чего желаешь! – сказал царь, уже раздражаясь неприятным разговором.
– Не даёшь бояр, ну и не надо – храни тебя Господь! Благоволи хоть охрану твою умножить!
– Тут не перечу – делай как знаешь! А что ты ещё придумал?
– Вот, дорогой наш! Перво дело – чтоб стража на всех лестницах и у дверей двойная бы стояла…
– На виду не ставь – терпеть не могу!
– Ну, ну, можно и не совсем на виду Далее – полк этот Маржеретов умножить и по-новому поставить, чтоб делились на десятки, и кроме сабель выдать огневые пистоли. Потом – самого Якова Маржерета немедля, с поспешностью в Москву вернуть и поставить его во главе охраны, а ещё держать всякий час при самом дворце не менее сотни воинников, чтобы день и ночь с оружием были.
– Куда ж их тут девать? Ко мне в спальню, что ли, поставишь аль к царице?
– Не смейся, батюшка, – всё обдумано! С левой стороны дворца, ближе к воротам, пристройку надо сделать в два яруса, и там они будут сидеть на страже всё время и меняться раз в сутки, по утрам, како, говорят, у польского короля заведено. В неделю построят, а тогда…
– Хорошо! – снова перебил царь. – Сказал уже, что не перечу, – твори как хочешь: делай пристройку, зови Якова, а по мне – хоть и всякого! – Он улыбнулся своей случайной рифме и кончил уже без досады: – Завтра хочу посиденье вечернее устроить с Мариной Юрьевной, по-польски, в тесном кругу, – приходите оба!
– Спасибо, родной наш! – ответил Басманов. – А ещё вот что: дозволь ты мне переселиться до походу к тебе поближе – отдай мне горницы, что покойный Отрепьев занимал. Там яз буду жить без семьи и за охраной смотреть!
– О, друг любезный! Очень рад тому! Возьми хоть половину яруса и живи в своё удовольствие!
Так и сделали. Басманов переехал на жительство в комнаты рядом с царской спальней, пристройку начали спешно возводить и в один день поставили уже подсобные леса, привезли материалы; за Маржеретом поскакали гонцы; а польским панам объявили, что самые строгие меры царской охраны приняты и можно более не беспокоиться.
Что же касается выдачи им пороха, то Пушкин, не сказавший об этом у царя ни слова, объяснил Вишневецкому, что Димитрий, несмотря на усиленную просьбу, в этой выдаче решительно отказал.
«Посиденье», на которое царь пригласил двух ближайших своих бояр, было устроено не им, а царицей в её нижних покоях, имеющих выход в небольшой сад, разделанный по польскому образцу: с цветами, скамеечками и фонтанчиком. Были тут Юрий Мнишек, князь Вишневецкий, три дамы, приехавшие с Мариной, и несколько человек шляхтичей, а из русских, кроме Пушкина и Басманова, ещё царский мечник – князь Михаил Скопин-Шуйский, приглашённый по желанию хозяйки. Это была домашняя вечеринка в кругу близких людей, чуждая всякой пышности и протекавшая довольно весело, с острословием, шутками и далее какой-то старинной игрой с дамским платочком. Марина развлекалась болтовнёй, ловкими комплиментами паничей, сияла ненакрашенной прелестью и пленяла гостей изысканной простотой радушной королевы.
Царь приметил, каким восторженным взглядом посматривает на неё молодой князь Скопин и как царица чуть-чуть кокетничает с ним, дозволяя подать цветок, поднять платочек и прочее. Не будучи ревнивым от природы, он не почувствовал злобы ни к нему, ни к ней, но всё же это не понравилось, да и взгляды мечника показались не совсем приличными – молодец, видимо, не научился ещё держаться среди аристократов. Улучив минуту, когда князь выходил в сад, Димитрий взял его сзади за локоть и прошёлся с ним по дорожке – тут он хотел просто сказать ему, что больше не задерживает его в Москве и он может хоть завтра же отъехать к войску. Но, к удивлению царя, тот сам заговорил об этом и, ссылаясь на то, что главные празднества теперь уже закончены и нужды в присутствии мечника на торжествах больше нет, снова стал просить отпустить его на юг. Димитрию оставалось лишь согласиться с этим, что он и сделал, подарив юноше на прощанье бриллиантовый перстень, тут же снятый со своей руки. И хотя царь и был озадачен такой просьбой Скопина, но ему и в голову не пришло доискиваться причин бегства молодого боярина, пользующегося исключительным царским вниманием и почётом.
