Огромный, в тысячу комнат, царский дворец занимавший в то время половину верхней площади московского кремля – от соборов до Боровицких ворот, – состоял из небольшого главного здания и бесчисленных пристроек, нараставших здесь с течением времени, прилепившихся одна к другой в самом причудливом сочетании. Дубовые брёвна связывались тут с белым камнем, гребешки крыш – с позлащенными луковками домашних церквей, наружные лестницы и расписные шатровые крылечки – с безоконными стенами нежилых построек, и всё это – различной вышины, ширины, окраски и сложения. Издали, из-за реки, этот хаос казался – вместе с группой белых соборов – каким-то цельным сказочным замком необычайной архитектуры или даже особым городком, которому нет конца за сияющими крестами, поднимающимися одна над другой бочковидными кровлями, головками каких-то вышек с флюгерами и раскрашенными петухами. Здесь не было никакого стиля или, вернее, была беспорядочная смесь разнообразных стилей, но они так тесно переплетались друг с другом, дополняли один другой, что в целом напоминали пеструю арабеску, созданную восточным художником с самой затейливой и смелой фантазией. Иностранцы поражались этим видом – ничего подобного у себя в Европе они не видели, – зарисовывали его с разных сторон, осматривали и вблизи, удивляясь, почему то или иное так устроено. Рядом с прекрасными резными белокаменными окошками они находили грубый деревянный сарай, прилепившийся наискось к боярскому дому, а за углом его встречали грязнущих свиней и зловонное отхожее место, где мужчины и женщины, не стесняясь, справляли свою нужду. Через узкий проходец попадали отсюда на прелестный дворик с играющими детьми, водоёмом, цветами и красивым, узорчатым крыльцом с пузатенькими колонками. При помощи крытой лестницы можно было подняться на галерею и выйти на другую сторону дома, где на сквозном ветру, в длинном промежутке между строений, сушилось на веревках бельё и откуда-то слышался стук молотков – очевидно, недалеко была мастерская. Люди всё время сновали тут во всех направлениях – видимо, население этого «замка» было немалое и принадлежало ко всем ступеням социальной лестницы: от царя и патриарха до простого кузнеца и пономаря включительно. В летний вечер во двориках, на рундуках и ступеньках можно было видеть группы неплохо одетых, но неряшливых челядинцев, их жён и девиц, грызущих орешки, судачащих о дворцовой жизни, иногда поющих песни или водящих хоровод. Когда же в праздничный день с главного крыльца – против Ивановской колокольни – совершался царский выход на полную народа соборную площадку, появлялась сотня слуг и стрельцов в ярких цветных одеждах, стояли бояре в парчовых шубах, попы в ризах, блистали золотые хоругви, пел большой хор и совершенно неслыханно гудел могучим басом, в редких мягких ударах, колоссальный колокол – зрелище было величавое.
Всё это много раз видел раньше Димитрий Иванович, достаточно знакомый со всеми прелестями кремлёвского обихода и его внешней придворной пышностью. Никогда не чувствуя себя чужим перед религиозными торжествами и царскими выходами, он нередко любовался ими, бывал в кричащей «ура» толпе или середь братии Чудова монастыря, возле архимандрита, и всё видимое казалось тогда своим, близким, желанным. Участвующие в церемониях люди тоже казались прекрасными, а царь или патриарх – неземными существами, посланцами самого Бога. Знакомство с некоторыми из близких к ним людей, хотя бы только простыми дворцовыми слугами, считал он для себя за честь и с удовольствием, при всякой возможности, беседовал с ними. В обиходе это были очень простые люди, правда, почти не интересующиеся жизнью за кремлёвской стеною, но принимающие близко к сердцу всё, что касалось замкнутого в кремле существования.
