– Не знаю толком-то. Вчера дворецкий его встретил меня, кланялся низко – подслужиться хочет, ну, и сказал про это. А ещё говорил, что собираются у них братья Шуйские, бывают и другие князья, и речь ведут взаперти с опаскою большою, слуг в горницу не пускают, и о чём говорят – неведомо: может быть, и худо замышляют. Надо бы задобрить княжью собаку – расскажет и более того.
– Бояре искони любили по углам шептаться – чёрт с ними! Сплетни собираешь!
– А чем плохо? В государском деле всё годится! Не худо бы с боярских дворов вести тайные получать и о чём они промеж себя бают – знать. Тут слуги господские – желанные люди, гости дорогие. Не скупись токмо на подачки. Так девку-то ихнюю допустить, что ли?
– Ха-ха! Девку! А кто такая?
– Бес её знает! Да не всё ли равно?
– Гулящая?
– Всё может быть – не ведаю.
– Пусти, пожалуй! Посмотрим! Может, развеселюсь малость. Да гостинцев поставь, вина бабьего.
Но скука в этот день разогналась совершенно иным способом. Не успел государь позавтракать после заутрени, как к нему явился встревоженный начальник всех стрельцов Пётр Басманов и доложил, что полчаса тому назад он допросил с пристрастием двух захваченных изменников – церковного мастера Фёдора Коня и мелкого дворянина Петра Тургенева, разузнав от них следующее: дворовые люди князя Василия Шуйского ходят по торговым рядам, по лавкам, площадям, баням и церквам, раздают знакомцам грамотки, в коих написано, что царь у них не Димитрий, а расстрига Гришка, что хочет он православную веру до конца разорить и того ради поляков в Москву привёл и сам в латынство перешёл.
«Братья, – значилось там, – постоим за веру нашу и за Русь святую! Подымайтесь все, выходите по набатному звону, спешите на посольский двор, бейте там поляков, берите себе добро их; никого не щадите!» Одно из таких писем Фёдор Конь читал своим подмастерьям, убеждая их в необходимости погрома польских гостей, но нашёлся из его слушателей хлопец, что быстро донёс на хозяина. На допросе последний показал, что получил бумагу от Тургенева, а сей дворянин на дыбе покаялся и поведал о своих посещениях дома князя Василья и речах его братьев. Решили они поднять народ на поляков, а самим с верной дворнею и надёжными соучастниками из дворян проникнуть ночью во дворец и убить царя. Бывали у Василья Иваныча и другие князья, совещались, но его, Тургенева, тогда не пускали – он беседовал токмо с Шуйскими, когда никого из посторонних не было. Последний раз виделся он с ними накануне своего захвата, князь Василий говорил, что царь весьма немилостив к нему – не сегодня завтра прогонит, а потому надо им торопиться, ибо если теперь помедлят, то вскоре и совсем доступ в кремль потеряют и тогда не смогут ничего сотворить. Согласились бояре выступить на сей неделе, и он, Тургенев, тоже обещался идти с ними.
– Чудеса творятся! – сказал царь. – Даже ушам своим не вполне верю! Князь Шуйский всего неделю тому назад в верности нам клялся и прощенья умолял за старые грехи! Вся Москва навстречу ходила, и Шуйские впереди всех были! А тут заговор! Не могу в понятье взять! Да уж не ошибка ли здесь какая? Клевета на князей?
– Сего не думаю, государь.
– И веришь в измену?
– Так, государь. Давно слушок про Шуйских ходит, что не верны тебе и злое дело замышляют, бояр мутят, – ныне все открылось.
Димитрий вспомнил «сплетни» Отрепьева и задумался.
Сообщение было серьёзным: это уже не болтовня дворецкого, а показанья людей, умолявших о пощаде сообщников большого заговора.
Едва приехал он в родную столицу, ничем ещё не успел показать себя, как его уже хотят свергнуть и убить! И как раз те самые люди, что больше всех прославляли и со слезами на коленях стояли! Невероятно, но, по-видимому, правда! Ужасная правда! Но он не потеряется от испуга! Не унизится до жалкой мести личным врагам своим и не покажет беспокойства!
– Како мыслишь творить дале, Пётр Фёдорыч? – спросил он.
– Сих двоих держу за стражею и полагаю – надо, не мешкая, и остальных забрать, а прежде всего братьев Шуйских.
– Дело скверное, но не хотел бы яз такой ссоры с боярами.
– А как же иначе, государь? Царь Борис их всех на дыбу потянул бы. Можешь не делать сего, но казнить смертью – не миновать.
– Не хочу ласкать князей, но не хочу также и щемить их. Пусть отойдут в сторону.
– Прости, государь, – от сытного пирога николи они сами в сторону не пойдут. Надо в шею их удвинуть, тогда и уберутся!
– Мыслю, на первый раз надо попытаться мирным способом уладить дело, не казнить, а вразумить, сколь можем. Думается мне, что раскрытый заговор уж не опасен, – можно просто сказать им, что мы всё ведаем, и тем пресечь их хотенья.
– Нет, государь, не можно так. Они не поверят в чувства твои высокие, миролюбие твое сочтут за робость перед ними, смеяться будут и козней своих не оставят.
– Не хочу крови!
– Нельзя иначе! Или – прости, государь, – твоя царская кровь прольётся! Сохрани нас Господи! Не можно нам устав правленья нарушать: обычай сей давно ведётся – за покушение на царя всяк отвечает головою. И не след их миловать!
