Парадный выход, которого он так ждал и о котором мечтал, показался как будто скучноватым: к народным крикам он уже попривык, а тут, на небольшой площади, между соборами, толпа была далеко не так велика, как, например, в Чернигове, или в Туле, или в Москве при первом въезде; да и состояла она наполовину из дворян, монахов, дворцовой челяди и стрельцов – настоящего народу было совсем немного, и он вспомнил, что простых людей пускают сюда весьма ограниченно, чтобы не толкались и не воняли. Он был теперь не зрителем на торжественном представленье, а главным действующим лицом и во время «великого шествия» спросил себя: что лучше – быть ли актёром, играющим в сотый раз свою роль, или восторженным зрителем?.. В соборе он чувствовал сотни глаз, наблюдающих за каждым его движением, и, стараясь в точности соблюсти старый обычай, боялся сделать ошибку – не так приложиться к иконе, не перекреститься бы по-польски, не облокотиться бы на притолоку своего царского места под балдахином… Он не оглядывался по сторонам, но всё же усмотрел две-три пары глаз, смотревших на него с любовью, – не боярские то были очи, а казацкие или просто обывательские: бояре избегали встречаться взглядом. Неприятно посматривали попы, дьяконы и причетники; один только митрополит Игнатий, бывший рязанский архиерей, приставший к царю ещё в дороге и получивший за это высокий свой чин, смотрел дружелюбно и с улыбкой: надеялся он на дальнейшее повышение – в патриархи.
Надеются на его щедрость, и все они – сановники именитые – ждут подачек, подхалимствуют, унижаются, но видно, что не любят! А он старается подражать им в дворцовом обиходе, в церкви, на площади, запоминает их жесты, походки, вздохи… Актёрству этому он научился давно: подражал архимандритам в монастырях, геройским запорожцам в Сечи и – особенно охотно – аристократам в Польше; но там это нравилось ему, а здесь было противно! В польских замках он артистически, без всякого затрудненья, заимствовал графские манеры вежливости и «хорошего тона», но не копировал их, а усваивал, не отрекаясь и от своего обличья. Марианна, Вишневецкие и даже Рангони хвалили его как раз за это самое! Он никогда не терялся в высоком обществе и не заботился среди бала или обеда, как бы не сделать смешной промашки в поведении, – легко давалась эта наука! Теперь же всё выходит иначе: боярское «благочиние», «красованье дородное» перенималось с трудом, как навязанный нудный урок, не усваивалось, а лишь кое-как запоминалось и скоро забывалось. Вот он стоит сейчас за обедней и всё время следит за собою – не ошибиться бы в пустяке каком! И уж наверное что-нибудь не так сделал – над ним смеются втихомолку, а завтра на приёме опять будут ухмыляться в бороды! Отвратительно!.. Но почему же подражать чужому было легче и приятнее, чем своему, русскому? Может быть, это оттого, что тогда на польских князей он смотрел снизу вверх и его тянуло к ним, как к высшим; русские же бояре стоят ниже его, и ему обидно у них учиться? Но нет! Такой гордыней он не страдает! И, кроме того, искренно любит русских! С каким удовольствием, бывало, он, ещё юношей, смотрел на боярскую пышность, стараясь быть похожим на молодых княжат. Противно же теперь потому, что, под свежим впечатлением заграничных порядков, он хорошо видит разницу их с обычаями Москвы, беспрестанно замечает, как последние грубее, хуже польских, как тяжко мириться с ними, и думает, что Марианна не сможет без слёз их переносить. Ну мыслимо ли представить себе, чтобы вельможные паны сморкались на ковёр? Ели жареное руками? Ругались гаже пьяных конюхов или издавали бы звуки «иной частью» тела? Вчера, когда он вошёл в приёмную, полную бояр, там воняло, как в нужнике. А сколько нелепых условностей в его придворном распорядке! Как лицемерны боярские речи и поклоны! Какими холопами и скотами являются носители княжьих титулов и как прав был его батюшка, когда порол их плетьми!.. А он вынужден подражать им!.. Задумавшись над всем этим, он не заметил, как простоял истуканом половину обедни, опомнившись же, начал невпопад креститься и кланяться. По окончании службы, когда владыко вышел из алтаря с крестом, Димитрий, по старой привычке, двинулся к нему, но тот сам сейчас же сошёл с амвона и, читая на ходу неоконченную молитву, направился к царю, сказал тихо: «Не ты ходишь, государь, а к тебе ходят!» – и дал крест для целованья. Потом царь не знал, что делать: уходить ли просто домой или ждать ещё чего-нибудь? Выручил стоявший близко Пушкин, возгласив громко: «Дайте дорогу государю!»
