Рядом с Еврибиадом сидел симбулей Динон, которому было поручено председательствовать на этом собрании военачальников. Он тоже был в красном хитоне, подпоясанном кожаным ремнём.
Навархи сидели на скамьях и стульях полукругом перед столом. Поликрит и Адимант, пришедшие последними, кое-как втиснулись на одну из скамей между Фемистоклом и Эоситеем, навархом мегарцев.
Едва открылся военный совет, как тут же зазвучали голоса военачальников, выражавших искреннее восхищение жертвенным подвигом Леонида. Все эти восторженные реплики были обращены к Еврибиаду, поскольку всем было ведомо, что тот был дружен с Леонидом.
Фемистокл произнёс даже короткую речь, полную высокопарных эпитетов и красивых риторических оборотов. Смысл речи Фемистокла сводился к тому, что доблестная гибель Леонида будет напрасной, если эллинский флот не разобьёт флот Ксеркса здесь, в Эвбейском проливе.
С Фемистоклом согласились все афинские военачальники, а также эвбейские навархи и мегарец Эоситей.
По лицу Еврибиада было видно, что в нём сидит сильнейшее желание отомстить персам за смерть Леонида. Поэтому Еврибиад выразил готовность уже завтра начать новую битву с варварами.
Адимант позволил себе заметить всем присутствующим, что за ночь никак не удастся починить все повреждённые триеры, а значит, эллинский флот выйдет завтра против варваров более слабым по сравнению с тем, каким он был ещё сегодня утром.
– Я полагаю, коль битва неизбежна, то нужно провести её в том месте, где варвары не смогут использовать своё численное превосходство, – молвил Адимант, глядя то на Еврибиада, то на Динона. – Я предлагаю завтра на рассвете отвести наш флот к Гемейским скалам, поскольку наша позиция у мыса Артемисий совершенно безнадёжна.
Адимант открыл было рот, собираясь и дальше отстаивать свою точку зрения, но Еврибиад резко перебил его, сердито воскликнув:
– Безнадёжных позиций не бывает, есть безнадёжные трусы!
Адимант оскорблённо вскинул голову, затем он стремительно рванулся к выходу, едва не сбив медную масляную лампу, подвешенную к шесту посреди палатки. Бешенство распирало Адиманта, который шагал к холмам поросшим лесом, не желая никого видеть. Ночь уже опустилась, и Адимант ругался сквозь зубы, то и дело спотыкаясь о камни и корни деревьев, торчавшие из земли.
«Я думал, что главный безумец в нашем войске – Фемистокл, но это не так, клянусь Зевсом! – думал Адимант. – В стремлении умереть в неравной битве с варварами Еврибиад намного превосходит Фемистокла. Куриные мозги Еврибиада совсем ничего не соображают! Он готов выйти в море против персов даже верхом на бревне! Воистину, спартанцам с таким усердием вбивают в голову мысль о том, что их жизнь – это всего лишь подготовка к доблестной смерти, что все они готовы идти напролом, лишь бы не отступать перед врагом!»
Смерть царя Леонида никак не укладывалась в голове Еврибиада. Сознавая эту тягостную утрату умом, Еврибиад не мог принять её сердцем. То, что персы отыскали обходную тропу по горам, почти не удивило Еврибиада, ведь об этой заброшенной тропе слышали многие. Еврибиад был поражён и возмущён тем, что спартанское войско так и не подошло на помощь к отряду Леонида. Хотя власти Лакедемона открыто заявляли в Синедрионе, что спартанская армия прибудет в Фермопилы сразу по окончании праздника в честь Аполлона Карнейского.
Перед своим отъездом к флоту Еврибиад сам разговаривал с царём Леотихидом, из рода Эврипонтидов, о сроках сбора и выступления спартанского войска в поход против Ксеркса. Леотихид заверял Еврибиада в своей готовности возглавить спартанцев.
«Выходит, что Леотихид лгал мне или же эфоры и его водили за нос, – терзался Еврибиад мрачными раздумьями. – Праздник в честь Аполлона Карнейского закончился, но спартанское войско к Фермопилам так и не выступило. По какой же причине? Кто повинен в этом? Кто обрёк на гибель царя Леонида?»
Еврибиад со стоном сжал голову ладонями, раскачиваясь на стуле, как маятник.
В палатку заглянул слуга-илот, негромко спросивший:
– Тебе плохо, господин? Может, послать за лекарем?
– Убирайся! – рявкнул Еврибиад.
Слуга мигом исчез за входным пологом.
Решив взять себя в руки, Еврибиад выпил вина и лёг в постель с намерением заснуть, ибо время приближалось к полуночи. Но стоило Еврибиаду закрыть глаза, как пред ним возникло прекрасное лицо Горго в обрамлении тёмных кудрей, выбивающихся из-под тонкого белого покрывала. В больших тёмно-синих очах Горго стояли слёзы. Еврибиад застонал и сел на ложе, свесив ноги на мягкий ковёр. Недавний сон, привидевшийся ему, и впрямь оказался вещим!
Надев сандалии и накинув на плечи хламиду, Еврибиад вышел из палатки. В ночи громко стрекотали цикады. Со стороны морского побережья долетали громкие голоса и стук топоров, это шли работы на повреждённых в битве кораблях. Эллинский стан был озарён кострами. Многим воинам и матросам так и не придётся поспать в эту августовскую ночь из-за спешной починки триер.
