– Ой, договоришься! Чай, обе ладони не об тот меч истёр, паскудник, покуда мы тут стараемся, гвардию, вишь, набираем. А что, мальчишка понравился? Видал я, как тебя прознобило. Хочешь, себе забирай! М?
Федька отпрянул, с испугом и изумлением неподдельными.
– З-зачем, что ты? На что он мне?!
Иоанн, склонив голову к плечу, рассматривал его отчаяние, и, видно, решив, что мучить его довольно, без улыбки, но всё так же тепло, наказал распорядиться о вечерней трапезе.
Было это день всего назад. И до сих пор Федьку донимали всякие чумные видения.
– Добыл, что просил?
Роскошные пыльные одежды спадали на пол.
– Добыл, Фёдор Алексеич, – Сенька подбирал их и набрасывал на ширму, чтоб после привести в порядок и развесить. Оставшись голым, Федька потянулся, и направился в крохотную отдельную мыленку, где как раз можно было вдвоём развернуться, на ходу отдавая стремянному серьги и кольца, что сперва забыл снять.
Сенька помог ему ополоснуться и вытереться, и распахнул дверь, впуская побольше света и воздуха.
– Арсений, доколе будешь очи долу держать? Или страшилище я какое? Или никогда с мужиками в бане не был? Выведешь ты меня из терпения.
– Бог с тобой, Фёдор Алексеич! Скажешь тоже, страшилище…
– Ну а чего тогда! Намотался по солнцу нынче, морда так и горит… Давай сюда, – Федька принял от него подносик, и сам смешал в плошке снадобье из простокваши, мёду и маслица розмаринового, накапав оную драгоценность из серебряной стопки. – Спрашивали, зачем? Кто, повар сам?
– Ну как же! Про розмарин – особенно.
– Что отвечал? – расслабленно любопытствовал Федька, привалившись чистой спиной к прохладной деревянной стенке и белея в тени покрывавшим лицо снадобьем.
– Что всегда: их дело – кухня, государев кравчий Фёдор Алексеич Басманов приказал ему доставить.
– Вот и славно. А что, Арсений, нет ли на подворье здешнем девицы пригожей?
– Фёдор Алексеич!
– Ни одной?! Ну, а ежели б я тебе, скажем, голубку нашёл? Одичаешь ты со мной тут, а дело-то, я вижу, ви-и-жу, ко всему подошло! – хохоча на укоризненные увёртки пунцового убегающего стремянного, Федька непристойно показывал рукою, в локте согнутой а вверх подлетевшей, куда подошло дело и какой величины. – А я ведь не шучу, Сень! Хорошенькую добуду, весёлую, смышлёную… Ой, а может, тебе и не девки вовсе нравятся? Говори смело, со мною можно!
– Полно глумиться, Фёдор Алексеич, ну куда мне тут… жениться?! – взмахивая вокруг руками, как мог, отбивался Сенька от этих приставаний.
– Не хочешь жениться – не будем, а те так устрою… вечерочек. Ладно, – примирительно, задыхаясь слегка, подытожил Федька, которого свои же подковырки довели до нечаянного похотения, и почуял он, что сдохнет, коли не утолится тут же, – ступай отсюда, сам умоюсь!
Наспех наплескал из кадушки в лицо, отирая с него скользкую вкусную личину, бросил ею перемазанную руку вниз, сжал горящий нещадно, гудящий уд, и быстро-быстро добывать принялся услады, помыслить даже успев, что ладони так не сотрёшь, наверное, и не только из-за простокваши, а… не успеешь, просто. Выбилось, схлынуло, вытянулось всё, за день до горла уже подступившее, и так остро-сладко, что заныло в паху. Он застонал тихонько, размазывая всё по себе, опускаясь на мокрые гладкие доски.
– Фёдор Алексеич! Тебе помочь ли? – сглотнув, Сенька справился с голосом, подошёл к двери, прислушиваясь.
– Выхожу, выхожу! Всё… Ополоснусь вот только, ещё разок.
– Опять? Однако. Одеваться мы не поспеваем, тогда. А Государю доложу, как есть – "ополаскивается" Фёдор Алексеич.
Федька улыбнулся, что стремянный его мало-помалу начинал учиться шутить.
Вечером государь был ровен, выслушав доводы Басманова и Вяземского по отправке полков под Калугу, и согласившись с тем, что медлить не следует, и, хоть напрасно простоять там могут и месяц, и два, а Москве спокойствие сейчас дороже такого простоя, ведь не истина, что хан явится сейчас нашествием, помятуя прошлогодний свой погром… Но и сговора Давлетки с Литвой не забывали. Потому от Болхова решили отозвать полк Трубецого, и усилить им заслон юга полками под четырьмя воеводами, в коих была уверенность. Колодка-Плещеев, и Очин-Плещеев, за коих воевода Басманов головой, считай, ручался, на первые полки утверждены были. Само собой, Охлябинины там оказались, Роман Васильич и Иван Залупа Петрович. На кого ж полагаться, не на них если.
На том пока порешил. Однако черта засечная разрасталась в обе стороны, и двумя полками тут было не обойтись для надёжной обороны.
– Блудова воеводой пошли, государь! Салтыкова тоже можно, – Вяземский с прямотой, ему присущей, рубил своё. – Молоды, да толковы! За тебя порвут любого. Никто им, государь, окромя тебя, не закон! Заодно и посмотрим, каков этот Ростовский всамделе. А то из-под Шереметевых да Шуйских под наших "худородных" вставать, не ровен час, невмоготу ему окажется! Невместно, вишь ли, в одно тягло аргамаку ихнему с нашим мерином впрягаться!
