– А ведь меня тогда эта курва на стене за горло тиснула изрядно. Отчего рука немеет правая, как побольше мечом помахаю? И шея отваливается после. А? И не слаб же я, батюшка, ну, не слаб! Был бы Петрович здесь, он бы помял, где надо. А так, глядишь, начнут вправлять, да и вовсе шею сломают.
– Ты только к… кому попало не ходи. У государя-то всё больше аглицкие лекаришки, так ты, Федя, уж сам размышляй. Митрий, коли хочешь, тебе поможет, ты к нему без стеснения, ежели что, – и воевода подмигнул сыну, с удовольствием потрепав по шёлковой тяжёлой гриве.
Понял Федька, благодарно понял. О чём оба они. Рассмеялся, чтоб не помстилось отцу чего такого, лишнего, в добавку к его безмерным опасениям. На самом же деле, жилу потянул вчера, натиск Иоанна удерживая… Неистов был государь в ласках после долгого воздержания, и не больно беспокоился удобством Федькиным, а только требовал своего. Покорства, то есть, полного. И всякое Федькино невольное метание под собою обрывал умело и жестоко. Теперь же, выпросив Буслаева для себя и Сеньки, надобно было полегче упредить вред для себя возможный, как заломает его, скажем, Митрий в захвате да руку пуще вывернет… А самому хотелось спросить, была ли Русалка, была ли? Почему все о таком говорят? Либо это матушка прежде русалкой была, да вот как-то с воеводой осталась… И почему, поминая деда Данилу, так все на него смотрят, и почему… ему от этого непристойно, дико и вольно теперь становится! Что творится теперь, что рушит и возносит его, так несказанно, упоительно, безвозвратно уже? Много было такого, что и словами не выразишь.
Федька видел, как мается нытьём в могучем теле отец его. Как болеет костьми, ранами всеми, точно волк на цепи, а пуще всего – душой за них, и звереет, и как благополучие его – обоим важно, но пока что хорошо всё, потому что верные при нём холопы, верные, верные… Торопится отец, успеть хочет всё сделать, нечаянно – и отчаянно! – вознесясь над всеми разом прежними супротивниками и врагами, всеми, кто мешал и держал его ниже данного Богом в жизни места. Грело душу, как мать его любит, где-то там с Петькой, в мирнейшем краю, проводя дни свои. Хотелось узнать, как он себе такую красавицу раздобыл, как усмотрел, где, в какой своей остановке между походами и боями, уже на склоне лет своих… Давно не видались. Кто Петьку учит, кто к жизни его готовит, кто ныне в дружках у него, не раз последние дни вопрошалось Федьке. Фрол, должно быть, дай ему Бог, и Троица, и Сварог здравия и лет долгих.
Они знают, они видели столько. А он, сын Данилы Плещеева – он… он видел такое, что никому сказать не сможет. Никогда. Даже сейчас. Явственно виделся Федьке походный стан у края поля вечернего, край шатра, отводимый сильной дружеской рукой. Входит кто-то, рядом с воеводой садится, говорят негромко. А после – после Федька смотреть стеснялся, а батюшка, конечно, молчал о своём тогдашнем дружке боевом. Кто он был, погиб ли, или иное их развело, как долго утешали они друг друга, или то бывали порывы редкие и случайные, ровесники то были, или молодые батюшкины стремянные, о том он никому говорить и не должен, даже сыну. А должен молча его учить. Ну, я научусь, батюшка, я понял, как надо… Все мне тычут в харю, что я – бардаш, а я вижу их всех самих. Насквозь! И стану скалою. Вихрем упреждающим. Бить буду, улыбаясь!
Вокруг дома воеводы Басманова на Москве росли хозяйства. И уже не менее пятидесяти холопов основались при его дворе, и все они были боевыми. Многие при себе имели жён и детей.
– Так Митрия дашь? Всего-то на часа два, на раза два на неделе… Больше мне и некогда.
– Сеньку, значит, под себя подлаживаешь?
– Глумишься. А кого ж ещё! Вяземский вон мне в учители порывается, знаю я его учение – все рёбра бы мне поломал, случись попариться с ним. Восьма – отодрал бы, наверное, вместо боя. Дообрый он очень! Назови своего доверенного, коли есть такие.
– Ну, тебе виднее, что к телу ближе, сынок мой. Только как бы нам половчее сие устроить? Ко мне являться будешь, или там где, на Кремлёвском подворье? Государь-то отпустит? Он, вишь, без тебя часу не может.
– А с Государем я сам дотолкуюсь… – целуя его руки, дыша на них, на них мгновенно отдыхая, Федька легко смеялся душой. От этой простой безусловной любви.
Пора было им расходиться по своим заботам. Воеводе – в полк, а Федьке – снаряжаться с охраной государевы гостинцы132 по указанным усадьбам развозить. Наперво наказано было ехать к князю Сицкому, назавтра в Кремль его пригласить. О царевичах потолковать с ним с глазу на глаз хотел государь, сомневаясь, оставлять ли их в Москве, или забрать с собою в Слободу разумнее.
